— Спрятать сахарные поля — это глупость, — твёрдо ответила я, садясь на кровати и подбирая под себя ноги. — Мендоса — искушённый интриган, он мгновенно распознает примитивную фальшивку. Если мы попытаемся притвориться нищими и покажем ему разорение, он просто наложит на нас королевскую опеку «по причине неэффективного управления землёй». Нет, Мигель, мы сделаем ровно наоборот. Покажем ему наш сахарный бизнес во всём его великолепии. Мы легализуем наши доходы!
— Легализуем? — Мигель нахмурился, вглядываясь в моё лицо. — Поясни, Хозяйка.
— Мендоса должен увидеть не просто богатую фазенду, а чудовищно эффективное, передовое производство, — я подалась вперёд, и в моём голосе зазвучали лекторские нотки. — Мы покажем ему, откуда берутся наши деньги по документам, объёмам, состоянию полей. Но мы сделаем это так, чтобы у него не возникло ни единого подозрения о существовании золота Ору-Прету, о наших независимых счетах в Европе и, главное, о масштабах кофейных плантаций, которые мы спрячем на дальних холмах под сенью естественного леса. Понимаешь? Сахар станет нашей ширмой. Ослепительным, официальным щитом, который объяснит любые наши богатства!
— Ты хочешь ослепить его сахаром, чтобы он не разглядел под ногами кофе и золото?
Муж долго всматривался в меня, а затем на его губах медленно расцвела та самая хищная, уважительная улыбка.
— Именно и у нас есть чуть больше недели, чтобы превратить наши истощённые тростниковые поля в агрономическое чудо.
На следующее утро, едва над восточными холмами поднялся первый туманный луч солнца, я уже стояла на краю верхнего сахарного поля.
Проблема, с которой сталкивались абсолютно все плантаторы Бразилии XVII века от Пернамбуку до Рио-де-Жанейро, была мне известна до мельчайших деталей из архивных документов. Это была классическая катастрофа монокультуры и варварского землепользования.
Сахарный тростник невероятно прожорлив. Он высасывает из почвы все азотные, фосфорные и минеральные соединения с бешенной скоростью. Плантаторы того времени действовали одинаково: они выжигали гектары девственного тропического леса, сажали тростник три-четыре года подряд, доводили землю до состояния сухой, потрескавшейся красной глины, а затем бросали истощённый участок и выжигали следующий кусок джунглей.
Именно так разорился Педро Верейро. Земли, перешедшие к нам от него, находились в ужасающем состоянии. Нижние участки у ручья ещё давали какой-то урожай за счёт наносного ила, но верхние склоны представляли собой печальное зрелище: хилый, пожелтевший тростник с тонкими, одеревеневшими стеблями, в которых было катастрофически мало сахарозы.
— Смотрите сюда, — сказала я, оглядывая собравшихся вокруг меня людей.
На краю поля стоял Мигель, плотник Себастьян, старший надсмотрщик Домингош, Изаура и маленький Жоан, дёргающий за шнурок свой неизменный кожаный мешочек со свинцовым карандашом и щепками для записей.
Я наклонилась, зачерпнула пальцами горсть сухой, слёжавшейся земли и дала ей просыпаться сквозь пальцы. Земля высыпалась сухими, твёрдыми комочками, похожими на толчёный кирпич.