Грязь потоками стекает по моему платью, оставляя на ткани причудливые узоры, будто какой-то авангардный дизайнер специально так задумал.
И только сейчас я наконец вспоминаю, кто я на самом деле. Ну, вернее, кем я являлась до отключки. И последнее, что я помню, — это падение в хризантемы.
Вот те на… Я в чужом теле и неизвестно где. Прелестно. Просто мечта любой попаданки, да.
— Спасибо вам… — выдавливаю я, стараясь выглядеть хоть чуточку благородно, хотя с текущей по подолу грязью это примерно так же реально, как заставить кота носить галстук.
— Марта, — тут же выдаёт женщина в чепце, странно на меня косясь.
В её взгляде столько сомнения, что можно подумать, будто она подозревает, что я не госпожа Катрин, а какая-то самозванка, которая просто стащила платье.
— После падения, видно, память отбило слегка… — улыбаюсь как можно естественнее, хотя улыбка, наверное, выходит такой же убедительной, как попытка убедить кошку, что ванна это спа-процедура.
Начинаю пробираться к выходу из этого свинарника, старательно обходя особо глубокие лужи. Грязь хлюпает под ногами, и каждый шаг звучит как признание в том, что день пошёл не по плану.
— Вы сами-то дойдёте до дому, госпожа Катрин? — тут же добавляет Марта, берясь за огромные вёдра с водой.
Вид у неё такой, будто она готова и меня заодно в ведро засунуть и отмыть.
— Конечно-конечно, не отвлекайся, — машу рукой, подбирая подол грязного платья и испытывая острое отвращение к самой себе.
Ну вот почему нельзя было очнуться где-нибудь в шёлковых простынях, а не в луже посреди скотного двора?
Выхожу наконец за калитку, подальше от всего этого безобразия. Недалеко виден дом. Высокий такой, старинный, вот только почти разрушенный. Он выглядит так, будто пережил не одну осаду, а потом ещё и проиграл спор с ураганом.
Попаданка из меня так себе… Ну не могла я очутиться где-то в нормальном месте? Ну, например, в постели принца — это было бы банально, но приятно. Или на худой конец в апартаментах графа или герцога….
Но нет. Мне везёт только на скотный двор и парочку свиней, которым, кажется, вообще всё равно, кто я такая.
Осталось только здесь ещё какого-нибудь себе обормота найти, как мой бывший, — и всё, жизнь удалась!
Поднимаюсь вверх по полуразрушенной лестнице, пыхтя, как разбуженный посреди зимы ёж, которого кто-то настойчиво пытается выгнать из норки. Каждая ступенька скрипит так, будто предупреждает: «Не ходи туда, пожалеешь!» Но я упорно продолжаю.
Распахиваю облупленную дверь и захожу внутрь.
— Твою мать! За что мне это?! — вопрошаю я, и эхо с превеликим удовольствием разносит по зданию мой глас отчаяния. Звук отражается от стен и возвращается ко мне, будто сам дом смеётся надо мной.
Внутри нет почти ничего. Всё вокруг отчаянно требует ремонта, а в парочке окон и вовсе зияют дыры, между которыми с весёлым свистом гуляет шаловливый ветерок. Он так бодро свищет, что, кажется, даже напевает какой-то мотивчик.
Хожу по этому обшарпанному кошмару и понимаю, что жить здесь практически невозможно. Только если летом, когда солнце хоть немного прогревает стены. Зимой же мороз проберётся тут в каждую незаштукатуренную щель. Про окна я вообще молчу — через них можно спокойно наблюдать за звёздами, не выходя из комнаты.