Мне хочется видеть, как Руперт откусывает кусочек горячей булочки, как на его лице появляется то самое выражение полного, почти детского удовольствия, которое редко удаётся поймать среди всех его забот и планов.
— Ну конечно, Марта, и булочки тоже, — легко соглашаюсь я, чуть кивая, будто это самое естественное решение на свете. — Нужно же баловать моего мужа хоть немного, а то он совсем заработался, бедняга.
В последнее время он будто горит какой‑то новой энергией, и мне хочется хоть чем‑то её подпитать, пусть даже простыми мелочами. Горячим чаем, тёплой выпечкой, тихим разговором без спешки.
Мой муженёк, к слову сказать, после нашей совместной помывки совсем преобразился.
Словно теперь в него вселился кто‑то другой — не прежний немного отстранённый и вечно больной Руперт, который всё чаще прятался за бинтами, будто за щитом, а человек, который снова чувствует вкус к жизни.
И это преображение было не только в глазах или улыбке — оно проявлялось в каждом его движении: в том, как он теперь смеётся чуть громче, как смотрит на меня, будто видит впервые, как берётся за любую работу, будто хочет доказать себе и всем вокруг, что он ещё многое может.
Иногда мне даже казалось, что не только я занимаю это тело, но и какая‑то новая, давно спавшая часть его души наконец проснулась и теперь торопится наверстать упущенное.
Он вдруг решил заняться благоустройством скотного двора — и это было настолько неожиданно, что я сначала подумала, будто ослышалась. Но нет: он сам нанял рабочих, сам обсуждал с ними планы, сам ходил по территории, тыкал пальцем в места, где нужно переложить доски, укрепить столбы, перестроить навесы.
И что самое удивительное — даже денег у меня не попросил. Ни единого золотого.
Это было одновременно трогательно и немного пугающе. Будто он хотел доказать, что способен сам, без моей помощи, сделать что‑то важное для нашего дома.
Красота! И в этом слове столько облегчения и радости, что оно прозвучало как маленькая победа.
И вот теперь каждый день он там, на скотном дворе. Руководит перестройкой сараев, возводит новый сеновал, даже укрепляет забор, чтобы ни одна курица или гусь оттуда не слиняли.
Он ходит между загонами, раздаёт указания, иногда сам берёт в руки молоток или пилу, будто хочет показать, что не боится испачкаться и устать.
В такие моменты в нём проглядывает что‑то мальчишеское, почти озорное. Ему всерьез нравится чувствовать себя нужным, полезным, тем, кто всё держит под контролем.
Вчера вот попытался сам прибивать штакетник. И что можно было подумать? Конечно же, отбил себе пару пальцев — так неловко, так по‑человечески, что я не смогла даже сердиться.
Он стоял, сжимая кисть, бледный от боли, но старался держаться так, будто это пустяк, будто сейчас он просто немного отвлечётся и снова возьмётся за дело.
В итоге часть бинтов ему всё же пришлось с сожалением вернуть — не потому, что они были так нужны, а потому, что без них было никак.
— Дорогая, это ненадолго, — шептал он мне, пока я с тихими вздохами отчаяния бинтовала ему пальцы, стараясь делать это как можно аккуратнее, но чувствуя себя при этом ужасно беспомощной.