Уже хочу просто промыть ему ранку и перебинтовать вновь, но в тот момент, когда мои пальцы едва касаются его кожи, из них вдруг вырываются лучи голубоватого свечения — неяркие, но отчётливо заметные, будто внутри меня вспыхивает крошечный фонарь.
Мой пациент тут же хватается за голову и вздрагивает, будто по нему пробежал электрический разряд.
— Ай‑ай! Что ты делаешь?! — кричит он. Я слышу в его голосе столько искреннего испуга, что я сама замираю, не понимая, что только что произошло.
Знала бы я сама, что это было… Магия Катрин, видимо, живёт во мне не по моему желанию и не по моим правилам. Она просыпается сама, когда ей вздумается, и я никак не могу её контролировать.
— Всё‑всё, потерпи! Моё лечение почти закончилось! — поспешно шепчу, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую себя на самом деле.
Стараюсь больше не касаться его кожи, чтобы не спровоцировать новую вспышку, и аккуратно промываю ранку.
Потом я ловко, почти не задумываясь, бинтую его голову, укладывая ткань ровно, без складок.
— Фух… Кажется, готово, — выдыхаю я, отступая на полшага и оглядывая свою работу. Выглядит аккуратно, не идеально, но достаточно, чтобы рана была защищена.
— Спасибо, дорогая. Мне стало легче, — говорит он тихо, и эти слова для меня — прямо как ушат холодной воды.
«Спасибо» и «дорогая»… Это так неожиданно и приятно после всех его обзываний меня ведьмой, что на секунду я даже теряюсь, не зная, как на это реагировать.
Ну вот, муженька подлатала.
Теперь нужно приниматься за ремонт этой развалины. Не знаю, с чего начать — с крыши, с окон, с пола, который местами уже прогибается под ногами. Но главное это то, что у меня есть цель.
5
— Дорогой мой муж, у нас деньги есть? — задаю этот неожиданный вопрос, пока моя страдающая от небольшого пореза на голове вторая половинка пытается намотать на вилку спагетти.
В комнате висит тяжёлый запах подгоревшего масла и чего‑то кислого — видимо, опять Марта переборщила с уксусом в соусе. Свет из проёма, где когда‑то было окно, ложится косыми полосами на стол, выхватывая из полумрака крошки, скрученные витки пасты и усталое лицо мужа, на котором сейчас застыло выражение почти обиженного недоумения.
Муженёк аж вилку роняет от неожиданности — она звякает о край тарелки, и этот резкий звук будто подчёркивает всю нелепость моего вопроса.
На секунду даже кажется, что в доме стало тише, будто даже ветер, вечно свистящий сквозь щели, притих, чтобы послушать, что сейчас будет.
— У меня денег нет! — хрипит он, выпучив глаза так, будто я не про монеты спросила, а предложила ему прямо сейчас прыгнуть с крыши этой холупы, именуемой по недоразумению, усадьбой.
— Ты ведьма, всё до последнего медяка себе прикарманила, когда мы сюда перебрались, да ещё и заявила, что ни одной монеты на эту развалюху тратить не хочешь!
Он вновь берётся за вилку, словно его всё происходящее вообще мало касается, будто мы не в полуразрушенном поместье, а в уютном трактире на главной улице столицы.
Ну, подумаешь, ветер свищет через отсутствующие окна — зато не жарко. А что и зимой нам тут не жарко будет — так это дело десятое!