Тёплая влага стекает по коже, а воздух тут же касается её прохладными потоками, заставляя слегка вздрогнуть. Пена оседает, и вместе с ней будто уходит та короткая иллюзия беззаботности, которую дарили мыльные пузыри и горячая вода.
Заматываюсь в поданную мне муженьком ткань — огромный кусок белой материи, тяжёлый от влаги и пахнущий сушёной лавандой и дымом очага.
И что мне теперь отсюда в этой простыне дефилировать?
Мысль звучит почти комично, но веселья в ней ни капли. Я оглядываюсь по сторонам, будто надеясь найти где‑нибудь за кадкой с каким‑нибудь растением приличный халат или хотя бы какое-то платье служанки. Но нет — только лохань, баночки, склянки да этот нелепый кусок ткани. Чувствую себя одновременно уязвимой и до смешного нелепой.
Можно подумать я не хозяйка целого особняка, пусть и полуразваленного, а героиня какой‑то абсурдной театральной постановки, где забыли выдать нормальный костюм.
В этот момент в шатёр входит Марта с ворохом одежды — аккуратно сложенной, но явно не новой. Ткань местами выцвела, кружева слегка потемнели от времени, но всё чистое, выглаженное, пахнущее свежим воздухом и сушкой на солнце. В её движениях нет суеты, только спокойная уверенность человека, который знает своё дело и не собирается никого смущать лишними взглядами.
— Вот, госпожа Катрин, я принесла для вас одежду, — говорит она тихо, словно заранее понимает, как мне сейчас нужна эта простая помощь.
От облегчения мне просто хочется расцеловать эту женщину. Честное слово.
Вместо этого я лишь выдыхаю, будто из груди выходит весь накопившийся за день тяжёлый воздух, и улыбаюсь так искренне, как, наверное, не улыбалась с самого момента, как очнулась в этом теле.
— Спасибо, Марта, — голос звучит чуть хрипловато, будто я слишком долго держала всё напряжение в себе. — Помоги мне, пожалуйста, одеться. Если я сейчас попытаюсь сама во всём этом разобраться, то, боюсь, запутаюсь в юбках и рухну прямо тут.
Марта кивает, не задавая лишних вопросов, и подходит ближе. В её глазах нет ни любопытства, ни злорадства — только готовность помочь.
— Сейчас, сейчас, госпожа, — тихо бормочет она, расправляя слои ткани. — Сначала вот эту нижнюю рубашку, она мягкая, не будет царапаться. А потом корсет… но не будем его сильно затягивать, ладно? Вы и так сегодня набегались.
Я киваю, позволяя ей делать свою работу. Марта ловко накидывает на меня тонкую льняную рубашку, ткань приятно скользит по коже, впитывая остатки влаги. Потом она берёт корсет — удивительно не жёсткий, как я наивно ожидала, а простой, домашний, с широкими лентами.
— Не люблю я эти корсеты, — бормочет Марта почти про себя, аккуратно укладывая его поверх рубашки. — Но без него никак! Госпожа должна выглядеть достойно, даже если весь дом разваливается по кирпичику.
Она завязывает ленты, но действительно не тянет их до хруста рёбер, и я мысленно благодарю её за эту маленькую заботу. Дальше идут нижние юбки — их несколько, и каждая добавляет объёма, будто меня укутывают в облако.
Марта поправляет складки, разглаживает неровности, и в ее движениях столько удивительной заботы, что на секунду мне становится тепло не только от воды, а от самого факта, что здесь есть кто‑то, кто просто делает своё дело, не требуя взамен ни объяснений, ни благодарностей.