Но он быстро скрывается внутри, будто испугался, что я увижу слишком много.
Что ж… пусть подглядывает!
Может, так он поймёт, что я не его жена — не та Катрин, которую он знал.
Вот только если поймёт, то что будет делать? Вот в чём вопрос.
И от этой тревожной мысли у меня внутри всё сжимается, потому что я и сама не знаю ответа.
7
— Хозяйка, куда диваны заносить? — парочка нанятых рабочих улыбается мне во весь рот, когда я прохожу мимо них, деловито подбоченившись и стараясь держаться так, будто точно знаю, что делаю, хотя в душе у меня бурлит целая буря сомнений.
А вдруг я опять что‑нибудь перепутаю, укажу не туда, и потом придётся всё перетаскивать? Но виду я не подаю — статус хозяйки полуразваленной усадьбы обязывает.
— В гостиную несите. Да аккуратнее там! Мне эти диваны в двенадцать золотых обошлись! — голос мой звучит убедительно, даже чуть резковато, и я сама удивляюсь, как быстро научилась так говорить.
Ещё пару недель назад я бы переживала, извинялась, просила не шуметь и не царапать пол, а теперь в каждом моем слове власть и ответственность.
И не потому, что я вдруг стала такой важной, а потому, что слишком много денег и сил ушло на эти проклятые диваны, и мысль о том, что их могут повредить, заставляет меня внутренне сжиматься от ужаса.
— Будет сделано! — рабочие резво берутся за дело, подхватывают тяжёлые диваны с такой лёгкостью, будто те из папье‑маше, а не из дуба с обивкой, и вот уже через несколько минут скрываются в проёме дверей, ведущих в усадьбу.
Новеньких дверей, стоит заметить, — не тех скрипучих и облупленных, что были здесь раньше, будто стыдясь самого вида дома и стараясь поскорее захлопнуться, чтобы никого не впускать.
Эти новые двери пахнут свежей древесиной и лаком, они тяжёлые, солидные, и каждый раз, когда они закрываются с глухим, уверенным стуком, мне кажется, что дом вздыхает с облегчением: наконец‑то его перестали стыдиться.
Я останавливаюсь, отхожу на несколько шагов назад, чтобы увидеть усадьбу целиком, и смотрю на дом, будто вижу его впервые.
Крыша новая, со свежей черепицей, уложенной ровно, без щелей, через которые раньше лился дождь прямо на лестницу. Стены местами с новой кладкой, где старый камень заменили на такой же по цвету, но без трещин и сколов.
Всё покрашено, отштукатурено, и даже неровности, которые раньше бросались в глаза, теперь сглажены, прикрыты слоем краски, словно дом надел праздничный наряд.
Даже на окнах виднеются горшки с цветами — простыми, но яркими, с пышными зелёными листьями и мелкими розовыми соцветиями, которые кивают головками на ветру, будто здороваются со мной.
Красота. И от этой красоты у меня на секунду перехватывает дыхание, потому что она — результат моего упрямства, моих споров с мастерами, моих бессонных ночей, когда я сидела над сметами и пыталась понять, на чём можно сэкономить, а на чём ни в коем случае нельзя.
— Ох, госпожа Катрин, я даже и не мечтала, что доживу до того момента, как всё здесь станет таким ухоженным, — Марта приближается ко мне с двумя огромными вёдрами горячей воды, пар поднимается от них тонкими струйками, завивается в воздухе и тут же тает.