Отец Гурий отвёл взгляд.
— Отец Гурий, это… это недоразумение… — Аркадий и сам схватился за сердце, и, кажется, даже не наигранно.
Женщина резко бухнулась на колени.
— Это я, только я виновата! Аркадий Аристархович тут не при чём. Батюшка, Бога ради… — всхлип. — Пожалейте, у меня дитятко малое, куда ж я без него…
Своим воем и признаниями она лишь отягощала участь моего муженька.
— Молчать, — процедил Аркадий сквозь зубы. Его глаза бегали от меня к любовнице, решая, кто же из нас его так подставил.
— Я возьму всю вину на себя!.. — Евдокия не переставала выть.
— Аркадий Аристархович, — проговорила я, — стало быть, вы содержите здесь… семью?
— Благородная, уважаемая Софья Андреевна, — утирая слёзы, соперница сложила ладони в молящем жесте. — Не вините его, Христом Богом прошу. Я сама… я слабая… Вы женщина, вы поймёте. Смилуйтесь, ведь ребёночек-то безвинный…
В этот момент послышались быстрые шаги и тихий детский плач. Двери распахнулись, и в комнату вбежала девушка с годовалым дитятком на руках.
— Барыня, что случилось? Такие крики, вы напугали малыша…
И тут всё встало на свои места. Служанка играла ужасно: глаза неестественно распахнуты, рот приоткрыт, ребёнок надрывается.
Аркадий Аристархович не был глуп. Он, как и я, понял, кто подстроил этот спектакль со священником. Поднялся, дёрнул Евдокию вверх и залепил ей пощёчину.
Глава 1
В этом мире — а может, в прошлом России, а может, и вовсе в другом, только очень похожем, — я жила уже почти две недели.
Как попала и почему, сколько ни силилась, вспомнить не могла. Приходилось потихоньку обживаться.
Историю я и в школе, и в институте знала на четвёрку, а за следующие двадцать лет и та четвёрка повыветрилась: даты съезжали, события путались одно с другим. Твёрдо помнила только, что Москва горела и что французов выбили из России в ту зиму.
А где они теперь — гонят ли уже к Парижу или ещё топчутся в немецких землях, — этого я сказать не могла, хоть режь. И спросить было не у кого: спросишь не то, и решат, что барыня после горячки повредилась рассудком, а там недалеко и до доктора Беккера с его пиявками.
Оттого вслух приходилось говорить, что думается мне о вещах простых и понятных: что бельё в сундуках пора перебрать, покуда моль не съела приданое, что кухарка кладёт в тесто мало яиц, а счёт от лавочника растёт как на дрожжах.
А что за семь лет молодая Софья не родила наследника — про это в доме помнили все, особенно золовка не давала забыть ни на один день.
Она же и вернула меня из задумчивости.
— Софья Андреевна, голубушка, ты вновь витаешь в облаках? — От плотоядного взгляда Агриппины Аристарховны хотелось передёрнуть плечами; она следила за мной, словно кошка за подраненной птицей. — Что с тобой последнее время?
За глаза дворня звала её и цербером, и коршуном, и чёрной паучихой, и всякое прозвище было к ней впору. Родная сестра моего престарелого мужа, старая дева пятидесяти лет, прямая да худая как жердь, спина её за всю трапезу ни разу не коснулась спинки кресла.
Ходила Агриппина вечно в тёмном, глухом платье без единого украшения и любила пояснять, что мирская суета не про неё, хотя на деле берегла не душу, а деньги, по скупости въедливой и костяной. По кому носила траур, оставалось загадкой. Разве что по собственной жизни, так и не сложившейся.