— Далеко, — Аркадий приосанился, и складка меж бровей на миг разгладилась. — В немецкие земли перешли, гонят Бонапарта прочь. Сказывают, бои тяжёлые, много наших полегло, из уезда опять рекрутов требуют. Но до Парижа, голубушка, покуда далеко. Да и не бабьего это ума дело.
Глава 3
Чтобы понять, как я дошла до жизни такой, надо вернуться на две недели назад, в то самое утро, когда я открыла глаза в чужом теле.
После тяжёлого рабочего дня, придя домой, я включила чайник и всего на секундочку прилегла на диван в гостиной — решила прикрыть глаза, дать отдых телу и мозгу. А…
А проснулась в чужом мире и теле.
Первое, что я услышала, недовольный голос нашей драгоценной Агриппинушки Аристарховны, недовольной тем, что я выжила.
— Барыня, вы очнулись, — немолодая женщина неопределённого возраста, утирая слёзы, гладила мою руку.
И вот тогда в моей голове, пробираясь через шум и муть, шевельнулась мысль. А что случилось? Где я? В больнице?.. Да, первым подумалось именно о больнице.
— Бред, — слово удалось произнести вслух, мой голос казался незнакомым, более тонким и молодым. Какая больница выглядит как частный дом со старинной мебелью? — Меня похитили и держат в частном секторе? — дёрнувшись, посмотрела на незнакомку в тёмном глухом платье. Лицо её было измождённым, в глубоких морщинах, а волосы, я подняла взгляд, спрятаны под повойником. — Это секта?
Сорвался вопрос. Женщина замерла с приоткрытым ртом.
— Сектор, секта… Барыня, вам всё ещё плохо, вы заговариваетесь, бредите. Сейчас, сейчас я позову доктора Беккера.
— Матрёна, — не веря, что знаю её имя, шептала, отползая. — Чем вы меня опоили, где я?
И тут боль ударила по вискам, на меня посыпалась, словно горох из ведра, информация: сцены из жизни, факты, эмоции и желания совершенно чужой для меня женщины. Схватившись руками за голову, громко застонала.
— А-а-а… барыне плохо, — вскочила Матрёна и бросилась прочь.
В себя пришла через время и чуть вновь не потеряла сознание: на моих руках, груди и лице копошились пиявки.
— Уберите, сейчас же уберите! — завизжала так, что доктор, до этого наклонившийся ко мне, чуть не упал со стула. — Вы что делаете?
Пиявку, что ползла по щеке, мне удалось стряхнуть, а остальные — не успела. Скрутили, ироды. Матрёна с одной стороны, доктор Беккер с другой. То ли они такие сильные оказались, то ли тело моё ослабло донельзя, да только удержали без труда.
— Голубушка, что же вы так дёргаетесь? — приговаривал доктор. — Кровь загустела, надобно спустить. Пиявки в этом деле — самое кроткое средство. Или вы желаете по старинке, ланцетом?
Я замерла, услышав в словах Августа Карловича неприкрытую угрозу. Немец, что лечил Софью, говорил с сильным акцентом, и от этого «фскрою фам фену» стало совсем не по себе.
Пришлось терпеть, но рот-то не заткнули.
— Вы сами понимаете, что делаете? Во мне и так крови немного, а вы пытаетесь последнее пиявкам скормить. Да у меня не руки, а веточки. Пустите!
— Голубушка, Софья Андреевна, вот вы и в себя пришли, как громко ругаетесь, — Август Карлович широко улыбался, словно именно пиявки помогли, наполнив тщедушное тело злостью. — А значит, лечение успешно.