Дальнейшее я помню рваными, слишком яркими вспышками, как страницы наспех перелистанной книги: холодная брусчатка под коленями, чужая ладонь, безжалостно запрокидывающая мою голову назад, острое лезвие, прижатое к горлу с такой уверенностью, что я физически ощутила, как останавливается мое собственное дыхание, и второй нападавший, медленно поднимающий руку, на которой уже разгорался шар пламени — огромный, ослепительно-оранжевый, обещающий не предупреждение, а конец.
Я успела подумать лишь одно.
Что так и не сказала Генри ничего важного.
И тут ночь разорвал свет, значительно более яркий, чем огонь на чужой ладони, — холодный, серебристо-белый, рассекший пространство между мной и нападавшими с такой стремительной точностью, что огненный шар попросту перестал существовать, не долетев до цели, а нож у моего горла вырвало из чужой руки невидимой силой прежде, чем я успела даже вздрогнуть.
Генри.
Он появился из темноты так стремительно, что казалось, будто сама ночь расступилась перед ним, и в следующее мгновение оба нападавших оказались опутаны светящимися магическими нитями, туго стянувшими их запястья и лодыжки, лишив малейшей возможности пошевелиться. Я никогда прежде не видела, как он использует боевую магию — за все двадцать лет дружбы Генри оставался для меня прежде всего человеком документов, заседаний и спокойных формулировок, — и сейчас, наблюдая, с какой холодной, безупречно выверенной яростью он усмирил двух обученных убийц за считаные секунды, я вдруг осознала, что знала об этом человеке катастрофически мало.
Он быстро опустился рядом со мной на колени, его руки осторожно, но настойчиво ощупали мои плечи, лицо, шею — именно то место, где еще секунду назад холодил кожу чужой клинок, — будто он отчаянно пытался убедиться, что весь этот ужас действительно закончился.
— Мари. Мари, посмотри на меня. Ты ранена?
— Нет, — выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим. — Я… нет, кажется, нет.
Он медленно выдохнул — так, будто все это время не дышал вовсе, — и на мгновение прижался лбом к моему виску, не говоря ни слова, просто позволяя себе несколько секунд тишины, в которых читалось значительно больше, чем в любом признании.
— Тебя так долго не было, — произнес он наконец, и голос его дрогнул впервые на моей памяти за двадцать с лишним лет. — Я волновался.
Я смотрела в его глаза — серые, бездонные, сейчас потемневшие от пережитого страха почти до черноты, — и вдруг почувствовала, как собственное сердце совершенно неуместно, совершенно не вовремя забилось так быстро, что я испугалась этого сильнее, чем недавнего ножа у горла.
Генри.
Он спас меня.
Он всегда был рядом — нужный, заботливый, бесконечно терпеливый ко всем моим странностям, — и сейчас, глядя на его осунувшееся от тревоги лицо, на растрепанные ветром темные волосы, на ту особую, почти болезненную нежность во взгляде, я с ужасающей ясностью поняла еще кое-что.
Он был красивым.
Не той эффектной, бросающейся в глаза красотой, которой природа щедро наградила Эйнара, а другой — спокойной, настоящей, годами копившейся в каждой мелочи, которую я почему-то годами упорно не желала замечать.