Вот только сейчас он смотрел иначе.
Я не успела понять, что именно в этом взгляде было такого незнакомого, потому что мы уже подошли достаточно близко, и отец остановился рядом со мной, и священнослужитель начал говорить традиционные слова, и всё вдруг стало очень настоящим с той неожиданной интенсивностью, от которой не спасает даже самый хорошо составленный план.
— Мари, — негромко произнёс Генри, когда мы встали рядом.
— Генри, — так же тихо ответила я.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.
Потом он совершенно серьёзно произнёс одними губами, чтобы слышала только я:
— Ты знаешь, что это официально.
— Знаю.
— Мы подписываем настоящий документ.
— Знаю.
— Это не репетиция.
— Генри.
— Что?
— Ты волнуешься.
— Нет.
— Ты поправил воротник уже пять раз, пока я шла по проходу. Я считала.
Он замолчал.
Потом очень тихо сказал:
— Шесть.
Я не выдержала и почти улыбнулась — почти, потому что нас смотрели триста человек, и хотя среди них было несколько таких, которые наверняка поняли бы контекст этой улыбки, остальные просто увидели бы, как невеста недостаточно серьёзно относится к собственному венчанию.
— Справишься? — спросила я.
— Это я должен тебя спрашивать.
— Ты первый начал.
— Тогда будем считать, что никто не спрашивал.
— Договорились.
Священнослужитель посмотрел на нас с выражением человека, который за годы практики уже встречал самые разные пары, однако именно эта явно собиралась войти в личную коллекцию воспоминаний под отдельной закладкой.
Мать Генри в первом ряду прикладывала платок к глазам.
Моя мама улыбалась с видом женщины, у которой всё идёт по плану, причём по плану, который она составила значительно раньше, чем мы с Генри успели это заметить.
Братья стояли с выражением сложным и многослойным: гордость, подозрение, готовность при необходимости вмешаться и что-то ещё, что я не успела классифицировать.
Советник выглядел доволен.
Король с любопытством наблюдал.
И где-то в этом огромном белом пространстве, среди цветов и огней и музыки и взглядов трёхсот человек, я вдруг поняла одну очень простую и одновременно очень неудобную вещь.
Я совершенно не боялась.
Я должна была бояться.
По всем разумным расчётам, человек, вступающий в фиктивный брак по деловому соглашению с собственным лучшим другом, должен испытывать как минимум лёгкую тревогу, здравое беспокойство или хотя бы то профессиональное предчувствие писателя, которое всегда появляется перед особенно опасными сюжетными поворотами.
Я не испытывала ничего из этого.
Я стояла рядом с Генри Ашфордом в главном соборе Эльмариона и думала только одно:
По крайней мере, рядом со мной стоит человек, который помнит мою аллергию на клубнику.
Это, если задуматься, значительно лучше, чем ничего.
— Повторяйте за мной, — негромко произнёс священнослужитель.
Генри посмотрел на меня.
— Готова?
Я выпрямила плечи, почувствовала, как тяжёлое платье соответственно распределило весь свой немалый вес по окружности, и совершенно серьёзно ответила:
— Я была готова с того момента, как поняла, что красный дуб в кладовой был не на швабрах, а на вёдрах.