Муза куда-то делась.
И я подозревала, что причина была отчасти в том, что жизнь в последние три месяца стала слишком упорядоченной для того, чтобы производить достаточно хаоса, из которого обычно и рождалось всё лучшее, что я писала.
Генри, который теоретически должен был обеспечивать хотя бы минимальный бытовой хаос, вместо этого обеспечивал стабильное отсутствие, потому что три месяца назад стал официальным советником короля — самым молодым в истории, что было встречено двором с энтузиазмом примерно у половины присутствующих и плохо скрытым скептицизмом у остальных, которые, впрочем, имели дело с королём, а не с Генри, и потому выражали своё скептическое мнение исключительно в узком кругу, предварительно убедившись, что ни один из этих кругов не пересекается с осведомлёнными людьми.
Король верил в Генри.
Бывший советник, уйдя наконец на заслуженную пенсию с видом человека, который знает, что оставляет дела в хороших руках, тоже верил.
Я тоже верила, и это было несложно, потому что я знала Генри двадцать четыре года и за всё это время не видела ни одной задачи, которую он поставил перед собой и не выполнил, — но это не отменяло того простого факта, что домой он приходил под ночь, иногда позже, а иногда присылал записку с извинениями через дворецкого, и я ужинала одна в малой столовой с книгой, которая открывалась на одной и той же странице весь вечер.
Я не жаловалась.
Это был наш договор, я понимала его условия и подписала их в здравом уме, — однако это не мешало мне иногда, поздно вечером, слышать, как его шаги проходят мимо моей двери по пути в его комнату, и думать о том, что взрослая жизнь разительно отличается от той, которую рисует воображение в двадцать лет, когда ещё кажется, что самостоятельность и свобода — это одно и то же, а не два разных понятия, которые иногда тянут в противоположные стороны с одинаковой силой.
Хорошо, что я с самого начала не верила в брак как таковой.
Хорошо, что мне не требовалось чьё-то постоянное присутствие для того, чтобы чувствовать себя в порядке.
Хорошо, что я, в отличие от многих своих читательниц, никогда всерьёз не верила в те самые слова про «подарю тебе весь мир», которые мужчины произносят с такой убеждённостью, а потом исчезают за горизонтом так стремительно, словно за ними гонится что-то значительно более конкретное и неотложное, чем подаренный мир.
Весь мир, к слову, требует обслуживания, о чём говорящие эту фразу, как правило, не думают заранее.
Мне было немного жаль ту женщину, которая когда-нибудь по-настоящему полюбит Генри Ашфорда, — не фиктивно, не по договору, а всерьёз и без пункта о расторжении через пять лет. Генри был хорошим человеком, одним из лучших, каких я знала, — но он был женат на своей работе раньше, чем женился на мне, и это был брак куда более прочный и куда менее расторжимый, чем наш контракт с его аккуратными пунктами и согласованными условиями. Настоящая леди Ашфорд, та, которая придёт после меня, должна будет быть готова к тому, что делить мужа с государством — это не метафора, а буквально расписание, в котором для неё отведено воскресенье и два государственных праздника в год.