Я лежу, глядя в потолок, и думаю о том, как странно устроена жизнь: пятнадцать лет я была уверена, что научилась контролировать всё — скальпель в руках, расписание дежурств, воспитание детей в одиночку, — а оказалось, что самое важное решение вперёд меня уже приняло собственное тело, и разуму остаётся только догонять.
Глава 8.
Утро начинается с тщательно выстроенной нормальности, которая всегда выдаёт себя раньше, чем успевает убедить хоть кого-то в собственной подлинности. Я прихожу в отделение на десять минут раньше обычного — не потому что нужно, а потому что дома, за завтраком, обнаружила, что уже трижды перечитала одно и то же место в утренней сводке анализов, не понимая ни слова, и решила, что лучше провести это время в привычных больничных стенах, где хотя бы работа способна отвлечь от собственных мыслей.
Максима я вижу в коридоре у ординаторской — он стоит спиной ко мне, изучая расписание операций на сегодня, и в его позе, обычно уверенной и немного самонадеянной, я замечаю ту же скованность, которую чувствую в собственном теле.
— Доброе утро, — говорю я, проходя мимо, ровным, деловым тоном, который отрабатывала специально с шести утра, стоя перед зеркалом в ванной.
— Доброе, — отвечает он, не оборачиваясь до конца, лишь коротким кивком, будто разговор со мной сейчас требует от него какого-то особого усилия.
Мы оба проходим этот утренний ритуал так, будто разучиваем незнакомую пьесу по нотам — каждое слово выверено, каждый жест продуман заранее, и от этой нарочитой правильности воздух между нами становится только гуще, только заметнее для постороннего взгляда.
На утренней планёрке он садится в первом ряду, как обычно, я — в третьем, рядом с Леной, но впервые за две недели нашего противостояния мы не обмениваемся ни единой репликой по существу дела. Он излагает план на день сухо, деловито, глядя куда угодно, только не в мою сторону, и я ловлю себя на том, что делаю то же самое — рассматриваю собственные записи в блокноте с преувеличенным вниманием, будто там записано нечто важнее, чем список сегодняшних операций.
— Хорошо, — говорит он в конце, — все свободны.
Люди начинают расходиться, и я замечаю, как двое ординаторов — молодой врач, что на днях перепутал дозировку, и его коллега, — обмениваются быстрыми взглядами, в которых читается плохо скрытое любопытство. Я делаю вид, что не замечаю этого, хотя внутри что-то неприятно сжимается от мысли, что наша с Максимом вчерашняя история могла оставить следы, заметные не только нам двоим.
Виктор Павлович, всё ещё формально числящийся при отделении в качестве куратора переходного периода, ловит меня у выхода из конференц-зала с выражением лица, которое у него всегда предшествует неудобным вопросам.
— Анна Викторовна, — говорит он, понижая голос, — всё в порядке? Вы сегодня какая-то напряжённая.
— Всё прекрасно, Виктор Павлович, — отвечаю я с профессиональной улыбкой, которую отрабатывала годами для подобных ситуаций, — просто плохо спала.
Он смотрит на меня чуть дольше, чем требует простое приветствие, и я вижу, как в его взгляде мелькает что-то похожее на понимание — то понимание старого наставника, что слишком много лет проработал в этих стенах, чтобы не замечать перемен в людях, которых знает почти как собственных детей, — но, к моему облегчению, он не задаёт больше вопросов и просто кивает, отпуская меня дальше по коридору.