— Кстати, — добавляет он вслед, когда я уже отхожу на несколько шагов, — новый заведующий сегодня спрашивал меня о вашем графике дежурств. Хотел уточнить, свободны ли вы в четверг для совместного разбора сложного случая.
Я замираю на секунду, чувствуя, как эта простая, ничего не значащая на первый взгляд фраза отзывается внутри неожиданно сильным волнением.
— Спасибо, что предупредили, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и иду дальше по коридору, унося с собой это короткое известие, будто маленький, но драгоценный трофей.
Днём напряжение только нарастает, хотя внешне мы оба играем свои роли безупречно. На обходе он задаёт вопросы строго по делу, я отвечаю с той же деловитостью, и со стороны наш диалог выглядит как образцовое сотрудничество опытного хирурга и нового руководства. Но каждый раз, когда наши взгляды случайно пересекаются над картой пациента, я чувствую, как коротко, почти неуловимо меняется его дыхание, и понимаю, что моё собственное сбивается точно так же.
— Анна Викторовна, — обращается он ко мне в коридоре, когда мы оба возвращаемся из палаты после осмотра пациента с послеоперационными осложнениями, — по поводу вчерашнего случая с кровотечением в третьей палате. Нужно скорректировать назначения.
— Хорошо, — говорю я, беря протянутую им карту, стараясь, чтобы наши пальцы не соприкоснулись при передаче, хотя от этой попытки избежать даже случайного касания становится только более очевидным, насколько мы оба сейчас сосредоточены именно на том, чтобы этого касания избежать.
— Спасибо, — говорит он коротко, и в этом простом слове звучит столько сдержанного напряжения, что мимо проходящая медсестра оборачивается на нас с особым больничным любопытством, которое развивается у людей, годами наблюдающих за чужими драмами в замкнутом пространстве отделения.
Я ухожу, не оборачиваясь, чувствуя спиной его взгляд — или мне это только кажется, потому что теперь я слишком остро осознаю каждое его движение, каждый взгляд, брошенный в мою сторону, будто внутри меня включился какой-то новый, прежде неизвестный орган чувств, настроенный исключительно на его присутствие.
К обеду по отделению уже отчётливо гуляют пересуды — не громкие, не откровенные, а тихие и вполголоса произносимые фразы, которые всегда сопровождают любую перемену в устоявшемся коллективе. Я улавливаю обрывки разговора двух медсестёр в коридоре — «а ты заметила, как они сегодня друг друга избегают» — и намеренно замедляю шаг, чтобы не столкнуться с ними лицом к лицу раньше, чем они успеют сменить тему.
В столовой, куда я захожу за поздним обедом, разговоры за соседним столом стихают чуть более резко, чем это обычно бывает при появлении заведующей операционным блоком, и я понимаю, что стала объектом обсуждения куда более пристального, чем мне бы хотелось.
— Слышала, вчера после операции они оба задержались в раздевалке дольше обычного, — доносится обрывок фразы от молодой медсестры за соседним столиком, прежде чем та замечает моё присутствие и торопливо переводит разговор на состояние пациента из четвёртой палаты.