Мы поднимаемся из-за стола вместе, и по дороге к выходу из столовой я замечаю, как несколько пар глаз провожают меня чуть более внимательным взглядом, чем обычно, — и впервые за весь день решаю не прятаться от этого внимания, а просто идти вперёд с высоко поднятой головой, будто ничего необычного не происходит, хотя внутри у меня по-прежнему всё смешано в один тугой узел из страха, азарта и того самого, неудобного, но настойчивого желания, о котором я запрещаю себе думать средь бела дня.
К концу дня напряжение в отделении, кажется, достигает своего пика. На вечернем разборе сложных случаев Максим и я вынуждены сидеть рядом за общим столом, обсуждая план лечения пациента с редким осложнением, и впервые за весь день нам приходится говорить друг с другом дольше пары формальных фраз.
— Ваше мнение по поводу повторной операции? — спрашивает он, и голос его звучит сухо, профессионально, но я замечаю, как он избегает смотреть мне прямо в глаза дольше секунды.
— Думаю, стоит подождать ещё сутки, понаблюдать динамику, — отвечаю я тем же тоном, хотя каждое слово даётся мне с усилием, будто я говорю на неродном языке, требующем постоянного, изнурительного перевода с языка чувств на язык профессиональной корректности.
— Согласен, — говорит он, и на секунду, когда наши взгляды всё же пересекаются над разложенными снимками, я вижу в его глазах то же смятение, усталость от необходимости постоянно контролировать каждое слово, каждый жест, — и от этого короткого, почти незаметного узнавания мне становится немного легче, будто чужое смятение делает моё собственное менее одиноким.
После разбора случаев коллеги расходятся по домам, и я задерживаюсь в ординаторской дольше обычного, делая вид, что дописываю назначения, хотя на самом деле просто оттягиваю момент, когда придётся выйти в опустевший коридор, где велика вероятность столкнуться с ним снова один на один. Кира, молодой ординатор, заходит забрать какие-то бумаги и, заметив меня, задерживается на пороге чуть дольше необходимого.
— Анна Викторовна, — говорит она с той наигранной непринуждённостью, за которой отчётливо угадывается любопытство, — а правда, что вы с Максимом Андреевичем сегодня почти не разговаривали на обходе? Обычно вы спорите так, что весь этаж слышно.
— У нас было полное профессиональное согласие по всем случаям, — отвечаю я ровным тоном, которым привыкла осаживать излишне любопытных ординаторов. — Это плохо для вашего образования?
Кира краснеет, бормочет что-то невнятное про то, что просто спросила, и поспешно ретируется, оставляя меня наедине с лёгким раздражением от того, насколько прозрачны стали, судя по всему, наши с Максимом отношения даже для самых младших сотрудников отделения.
Домой я возвращаюсь позже обычного, вымотанная не столько работой, сколько этим постоянным внутренним напряжением, которое приходится держать весь день напоказ для окружающих, скрывая от них то, что, судя по всему, и так уже давно секрет Полишинеля для всего отделения.
Ложась спать, я думаю о словах Лены — про искры, про сердце, которое, возможно, стоит слушать чуть внимательнее, чем сплетни коллег, — и понимаю, что впервые за долгое время не знаю, как поступить правильно, потому что правильность, оказывается, не всегда совпадает с тем, чего действительно хочет уставшее, слишком долго молчавшее сердце.