— Хорошо, — говорю я честно, не вдаваясь в подробности, но и не скрывая того тепла, что до сих пор согревает меня изнутри после вчерашнего разговора. — Отделение отмечало удачную операцию.
— Ага, — Соня кивает с той многозначительной полуулыбкой, что за последние недели стала появляться у неё всё чаще, стоит речи зайти о моих отношениях с новым заведующим, но, к моему облегчению, не развивает тему дальше, оставляя меня наедине с этим лёгким, почти невесомым секретом, который я пока не готова делить ни с кем, кроме самой себя.
Тёма, в отличие от старшей сестры, куда меньше интересуется взрослыми тонкостями и куда больше — новой моделью планеты Сатурн, которую собрал вместе с отцом за выходные, и весь оставшийся день проходит в привычном, уютном ритме субботних дел: обед всей семьёй, короткая прогулка в парке, вечерняя проверка домашнего задания. Но где-то на фоне этого привычного семейного распорядка продолжает тихо звучать эхо вчерашнего вечера — тепло его взгляда за столом, откровенность собственных признаний, то короткое сообщение, отправленное глубокой ночью, — и я понимаю, что впервые за долгое время личная жизнь перестала казаться мне непозволительной роскошью, отнимающей время у детей, а начала ощущаться как естественная, законная часть более полной и более настоящей жизни, которую я, кажется, только начинаю позволять себе прожить.
Глава 11.
Тёма проговаривается совершенно случайно, как проговариваются дети, ещё не научившиеся понимать, какой вес иногда несут самые обыденные фразы. Это происходит в среду вечером, когда Дмитрий заезжает забрать сына на плановое посещение стоматолога, а я, задержавшись на работе, прошу его подождать меня дома — редкий случай, когда бывший муж оказывается в моей квартире дольше положенных для передачи ребёнка пяти минут.
— А мама вчера поздно пришла, — сообщает Тёма отцу за ужином, который я, вернувшись, застаю уже в разгаре, — она была на корпоративе с новым начальником, они там вино пили и всё такое.
— А ещё там медсестра одна очень смешно танцевала, — продолжает Тёма, не замечая перемены в отцовском настроении и увлечённо жестикулируя вилкой, — и мама тоже танцевала немножко, но только один раз, с дядей Максимом, а потом сказала, что ей нужно домой.
Я чувствую, как краска невольно приливает к щекам от этого детского, но совершенно точного пересказа событий, о которых я сама предпочла бы умолчать перед бывшим мужем, и в то же время понимаю, что теперь, после этой невинной детской откровенности, скрывать что-либо становится попросту бессмысленным.
Фраза произносится настолько беззаботно, настолько по-детски, что я не сразу понимаю, какую бурю она способна вызвать, пока не вижу, как меняется лицо Дмитрия — быстро, почти незаметно для непосвящённого взгляда, но слишком хорошо знакомо мне за двадцать лет совместной жизни, чтобы я могла его не заметить.
— Корпоратив, значит, — говорит он, и в его голосе звучит обманчиво лёгкая интонация, за которой всегда скрывается что-то более острое.
— Отделение отмечало удачную операцию, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, хотя внутри уже начинает нарастать привычное напряжение, предвещающее один из тех разговоров, которых я предпочла бы избежать.