Я молчу несколько секунд, взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор или лучше оборвать его прямо сейчас, пока он не перерос в полноценный скандал, способный докатиться до детских комнат.
— Дима, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, — даже если бы в моей жизни кто-то появился, это не даёт тебе права устраивать мне допрос на моей собственной кухне. Мы развелись два года назад. Ты женился бы снова, если бы встретил подходящего человека, и я бы не устраивала тебе сцены.
— Я и не устраиваю сцену, — говорит он, хотя уже одно это отрицание звучит достаточно нервно, чтобы выдать обратное. — Я просто хочу понять, готова ли ты к новым отношениям, или это просто способ доказать себе, что ты всё ещё привлекательна, несмотря на возраст и развод.
Эти слова попадают в цель точнее, чем он, возможно, рассчитывал, — не потому что задевают правду, а потому что напоминают мне о том давнем страхе, который я сама себе никогда не позволяла озвучивать вслух, и от этого мгновенная вспышка боли на секунду лишает меня привычной сдержанности.
— Как ты смеешь, — говорю я тихо, но с той сталью в голосе, которая появляется у меня только в самых крайних случаях, — говорить мне о возрасте и привлекательности, будто я школьница, нуждающаяся в твоей оценке. Я хирург, Дмитрий. Я мать двоих детей. Я взрослая женщина, способная сама решать, что для меня хорошо, а что нет, и мне не требуется твоё разрешение, чтобы почувствовать себя живой впервые за долгое время.
Он молчит несколько долгих секунд, и я вижу, как в его взгляде что-то меняется — злость постепенно уступает место чему-то более уязвимому, более честному, чему он, судя по всему, сам не рад.
— Прости, — говорит он наконец, и в этом коротком слове звучит не столько извинение, сколько усталость человека, до сих пор не смирившегося с тем, что потерял место в моей жизни, которое когда-то считал незыблемым. — Просто… тяжело видеть, как ты снова становишься собой. Той женщиной, какой была до нашей свадьбы. Мне казалось, что часть тебя ушла вместе со мной, а теперь, кажется, ты возвращаешь её кому-то другому.
Эти слова застают меня врасплох своей неожиданной честностью, и на секунду я почти сочувствую ему — почти, но не совсем, потому что за этой честностью всё равно скрывается попытка удержать контроль над тем, что давно перестало ему принадлежать.
— Дима, — говорю я мягче, чем собиралась, — то, что я снова начинаю чувствовать себя собой, не имеет отношения к тебе. Это не про потерю или возвращение чего-то тебе принадлежавшего. Это просто моя жизнь, которая продолжается, с тобой или без тебя.
— А дети? — спрашивает он тихо, и в этом вопросе я слышу настоящую тревогу, не только ревность, спрятанную за родительской заботой. — Ты подумала, как это отразится на них, если у тебя действительно кто-то появится?
— Подумала, — говорю я честно. — И буду думать дальше, каждый раз, когда придётся принимать решение. Но, Дима, дети видят меня счастливой сейчас куда реже, чем видели бы, если бы я продолжала жить только работой и чувством вины. Возможно, им как раз нужно увидеть, что мама способна быть не только уставшим хирургом, но и живым человеком.