— С новым начальником, — повторяет Дмитрий, и я вижу, как Тёма, почувствовав что-то неладное в отцовском тоне, замолкает, уткнувшись в тарелку с настороженностью, которую дети развода приобретают слишком рано и слишком остро.
— Дима, — говорю я тихо, кивая в сторону сына, — может, обсудим это позже.
«Позже» наступает быстрее, чем я рассчитывала. Дмитрий задерживается после того, как Тёма уходит в свою комнату собираться перед визитом к врачу, и я застаю его на кухне, где он стоит у окна, скрестив руки, с выражением лица, которое я слишком хорошо помню с последних лет нашего брака — выражением человека, готовящегося произнести обвинение, замаскированное под искреннюю тревогу.
— Что происходит, Ань? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— О чём ты? — говорю я, хотя прекрасно понимаю, к чему клонит этот разговор.
— О твоём новом начальнике, — говорит он, поворачиваясь ко мне наконец, и в его взгляде я вижу смесь ревности и уязвлённого самолюбия, которую он, как всегда, пытается прикрыть заботой о детях. — Тёма рассказывает, что ты пропадаешь на работе допоздна, ходишь на корпоративы, приходишь домой в приподнятом настроении. Это на тебя не похоже, Ань. Последние два года ты была словно выжатый лимон, а теперь вдруг светишься.
— Я имею право хорошо себя чувствовать, — говорю я, чувствуя, как во мне поднимается смесь раздражения и защитной настороженности, которая неизменно возникает всякий раз, когда Дмитрий пытается контролировать сферы моей жизни, давно переставшие его касаться.
— Я не говорю, что не имеешь, — отвечает он, и в его голосе появляется интонация оскорблённой заботы, которую он всегда использовал во время наших ссор, интонация, заставляющая собеседника чувствовать себя виноватым за собственное счастье. — Я просто беспокоюсь о детях. Соня и так переживает переходный возраст, а тут ещё и мать начинает какие-то отношения с новым мужчиной, которого дети толком не знают.
— Никаких отношений нет, — говорю я, хотя произнося эту фразу, чувствую, насколько неубедительно она звучит даже для меня самой.
— Правда? — Дмитрий поднимает бровь с тем скептицизмом, который двадцать лет совместной жизни отточили в нём до совершенства. — Тогда почему ты так нервничаешь, обсуждая это со мной?
— Я не нервничаю, — говорю я, хотя мой голос предательски выдаёт обратное. — Я устала от того, что каждый мой личный выбор превращается в предмет для допроса, будто я всё ещё нуждаюсь в твоём одобрении для собственной жизни.
— Я твой бывший муж, а не посторонний человек, — говорит Дмитрий, и в его голосе прорезается резкость, что всегда предшествовала худшим моментам наших семейных ссор. — У нас общие дети. Если в твоей жизни появляется новый мужчина, это касается не только тебя, Ань, но и Сони с Тёмой.
— Я не говорила, что появляется, — отвечаю я, чувствуя, как усталость от этого разговора накладывается на усталость целого рабочего дня, создавая то изматывающее напряжение, которое хочется просто выключить, как выключают надоевший телевизор.
— Не говорила, — соглашается он, — но и не отрицаешь достаточно убедительно, чтобы я поверил.