Дмитрий уходит вскоре после этого разговора, забрав Тёму на приём к стоматологу с натянутой вежливостью, которая всегда сопровождает наши расставания после подобных стычек, и я остаюсь одна в квартире, чувствуя, как усталость от этого короткого, но изматывающего конфликта оседает в теле тяжелее, чем усталость от целого рабочего дня.
Соня выходит из своей комнаты, когда за отцом и братом закрывается дверь, и смотрит на меня с понимающим выражением лица, которое давно перестало меня удивлять в четырнадцатилетней дочери.
— Опять ревнует? — спрашивает она без предисловий.
— Немного, — признаюсь я, садясь за кухонный стол и чувствуя, как силы медленно возвращаются в уставшее тело вместе с чашкой чая, которую я наливаю себе почти механически.
— Он всегда так делает, когда думает, что теряет над тобой контроль, — говорит Соня с проницательностью, что иногда заставляет меня забыть о её возрасте. — Помнишь, как он ревновал тебя даже к твоему научному руководителю на защите диссертации?
— Помню, — говорю я с невольной, немного печальной улыбкой, вспоминая тот давний, уже почти позабытый эпизод юности, который теперь, спустя годы, повторяется в новой форме, но с той же неизменной сутью.
— Мам, — говорит Соня, садясь напротив меня за стол, — если у тебя правда кто-то появится, ты ведь не будешь скрывать это от нас с Тёмой из-за папиной ревности?
Я смотрю на дочь долгим, внимательным взглядом, чувствуя, как это простое, почти взрослое великодушие с её стороны трогает меня сильнее, чем я готова была ожидать.
— Не буду, — обещаю я, хотя сама ещё не до конца понимаю, насколько скоро мне придётся проверить это обещание на прочность.
— И ещё, мам, — добавляет Соня, уже поднимаясь из-за стола, — папе давно пора смириться, что вы не вместе. Он же не хочет, чтобы ты злилась на него, но продолжает вести себя так, будто у него всё ещё есть право голоса в твоей жизни. Это нечестно по отношению к тебе.
Я невольно улыбаюсь этой не по годам зрелой формулировке, хотя внутри что-то сжимается от осознания, насколько наблюдательной и чуткой становится моя дочь к вещам, которые я сама предпочла бы обсуждать с ней как можно позже.
— Спасибо, что понимаешь, — говорю я тихо.
— Я много чего понимаю, мам, — отвечает Соня с той же полуулыбкой, и уходит в свою комнату, оставляя меня наедине с чашкой остывающего чая и мыслями, которым ещё только предстоит выстроиться в понятный порядок.
Той ночью, лёжа в темноте своей спальни, я думаю не столько о разговоре с Дмитрием, сколько о том коротком, но отчётливом ощущении собственничества, что промелькнуло в его глазах, — ощущении человека, впервые за два года почувствовавшего, что теряет то, что давно перестало ему принадлежать, но от этого не менее болезненное для него самого. И я понимаю, что этот вечерний разговор был не последним предупреждением, а лишь первым, робким раскатом грома перед бурей, которая, судя по всему, ещё только начинает собираться где-то на горизонте моей новой, пока ещё не до конца оформившейся жизни.
Глава 12.
Суббота выдаётся на редкость свободной — Тёма проводит день у школьного друга на дне рождения, а Соня уехала с классом на экскурсию в областной музей, и я, впервые за долгое время оставшись без единого запланированного дела, решаю позволить себе то, что обычно откладываю месяцами: неспешную прогулку по центру города без цели, без спешки, просто ради удовольствия побыть наедине с собственными мыслями.