— Бей, пока не встала! — заорал Тарик, придавленный тушей.
Я перезарядила пистолеты и снова принялась стрелять и бить эфиром. Горгон выл на какой-то неестественной частоте и медленно поднимался, но бок был уже в синей крови, из спины торчали осколки брони. Единственный глаз метался по сторонам.
Горгон поднялся на лапы — и Юсуф раскинул руки. Эфир сгустился в воздухе и заискрил. Копье из спрессованного воздуха ударило Горгона прямо в раскрытую глотку, вошло внутрь и разорвалось. Глухой хлопок — и из пасти брызнула синеватая жижа вперемешку с осколками зубов.
Монстр замер. Глаз остекленел. Тарик торжествующе заорал. Могучие лапы горгона подкосились, он шагнул вбок, еще раз вбок… к краю скалы. Чудовище завалилось и рухнуло вниз. Туда, откуда мы прибыли, на ровную гладь зыбучего песка, который с влажным чмоканьем принялся поглощать добычу.
Вопль Тарика из победного вмиг стал гневным и горестным:
— Не-е-е-ет!
Как в дурной авалонской мелодраме, чесслово.
У меня сердце колотилось в районе горла, я не могла прийти в себя от радости, что мы живы — а Тарик свесился с края скалы и едва не бросился вслед поверженному монстру.
— Это же был целый горгон, ска! — бесновался урук. — Один только глаз — три тыщи дирхам, ять! Когти! Ливер! Всем хватило бы на «Врата»! Все, все просрали врот!
Наконец он выдохся, и сделалось тихо, только ветер шуршал стеклянной крошкой. Юсуф стоял рядом со мной, весь погасший. Я положила ему руку на плечо, сжала, сказала:
— Главное, что все живы. Пока мы живы, все можно исправить.
И тут из недр скалы раздался… вой? Стон? Плач? Мы трое, не дожидаясь команды, схватили оружие наизготовку. Скверно, если там второй горгон, мы с Принцессой с пустыми резервами…
Урук с кардом уже мчался на шум. Мы сперва услышали его крик, снова торжествующий а потом увидели…
Щенок сидел в расселине, куда не доставал ветер. Мать спрятала его там перед тем, как выйти к нам.
Он был размером с овчарку. Броня еще не затвердела — серо-голубая, почти мягкая на вид, с редкими вкраплениями блестящего обсидиана на спине и загривке. Глаза огромные, желтые, с вертикальными зрачками. Одна лапа сломана. На боку глубокая рваная рана. Хвост короткий, толстый — детская версия материнского орудия, без шипов, без булавы, просто бугорок, который дергался, когда щенок пытался встать.
— Потрошить не будем, — отчего-то решил за всех Тарик. — Так и отвезем. За целую тушу больше дадут.
Сама не понимая, зачем, я подбежала к щенку, опустилась на колени, обхватила скулящее тельце руками. Щенок потянулся ко мне и лизнул щеку, рассеченную осколком, из раны все еще стекала кровь.
— Горло ему перережь, — посоветовал Тарик, — чтоб не дергался.
Прижавшийся ко мне щенок был теплым и мягким.
— Я тебе сейчас горло перережу, — услышала я свой голос. — Чтоб не дергался.
— Эй, Гайка, ты чего? — опешил урук. — Это ж хабар! Бабло наше за сегодняшний выезд! А, ты думаешь, за живого на рынке больше дадут? Так не довезем же, ерзать будет!
— Довезем. Живого. Я так сказала.
— Слы-ышь, ты это чо?
— Оставь ее, — вмешался Юсуф. — Женщины, они… такие. Для них есть вещи поважнее любых денег. Но ты же понимаешь, Гая, что это горгон, тварь из аномалии? Ты не сможешь взять его к себе домой. Разумные не могут долго находиться в аномалии, а твари — вне их.