— Хотелось бы вообще без этих дурацких церковных обрядов. Но придется вытерпеть венчание у здешнего попа Лаврентия. Все эти «аллилюй» да «помилюй» и прочую катавасию. А он, судя по всему, вдобавок и пьянчужка. Григорьев на секунду проснулся, поднял голову и вновь уронил ее на тарелку. Пробормотал: — Малыш!.. Бедный малыш!.. Самсонов вздрогнул, приоткрыл глаза, посмотрел внимательно на Григорьева, словно удостоверяясь, что друг здесь, и очнулся на короткое время, чтобы изречь истину: — А я, господа, уважаю красных. M-да… Так сказать… Они похожи на глупых юнцов, но за ними будущее. Трам-пам-пам… А за нами, господа, прошлое. За которое мы совершенно напрасно проливали кровь. Чижик-пыжик, где ты был?… Будущее главнее прошлого, господа офицеры! На Фонтанке водку пил… И он снова упал лбом на сползающую под стол руку. — Создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил… — усмехнулся Арнольд. — Что ж, его устами глаголет истина, — кивнул Трубецкой. — Жаль только, что устами пьяного. Арнольд вдруг щелкнул пальцами, как бывает, когда человека клюнет какое-нибудь озарение: — Вспомнил! Этот, который танцевал с Лизаветой, он же и на пароходе с нами плыл. Тот, что потом с певичкой… — Да ну! — так и подпрыгнул на своем стуле Трубецкой. — Ах ты щенок!.. * * * Ронг и Ли вышли из парка Хуанпу на набережную. Как раз вовремя — вдали, за рекой, только что проклюнулось солнце. — Здравствуй, солнце! — сказала девушка, полагая, что к солнцу надо обращаться только по-русски. — Видишь, это я и Тигрёнок Мяу. — Наш первый с тобою рассвет, Ли! У нас их будут тысячи и тысячи! — сказал Ронг по-французски. — Как хочется в это верить! — воскликнула Ли тоже на французском. — Верь мне! — горячо заговорил Ронг. — Смотри, какое красное солнце. Оно символизирует зарю новой жизни. Весь мир, бывший доселе царством несправедливости, обновится, как этот новый день. Я верю в то счастье, которое принесет Китаю, России и всему миру грядущая революция. И я хочу, чтобы и ты в это верила. — Но я пока не верю, — печально отозвалась генеральская дочь. — Все очень просто. Посмотри на окружение своего отца. Ведь это люди побежденные, которые никогда не воспрянут и не отвоюют у своих врагов победу. Потому что они служили и служат царству несправедливости. В этом царстве социального неравенства люди получают не по заслугам, а по сложившимся веками привилегиям. За ними — прошлое, старость, отмирание. За нами — будущее, молодость, процветание. И любовь! — Не хочу быть дочерью генерала. Не хочу, чтобы ты был коммунистом. Хочу, чтобы были просто ты и я. Ли и Тигрёнок Мяу. — Ты увидишь, как я прав. Моя дорогая, возлюбленная моя Ли! Неподалеку появился ранний рикша, заспанный, со смешным клоком волос, торчащим из нечесаной головы. — Хорошо, — сказала Ли. — Но сейчас я должна вернуться к своим родителям. Я не могу быть столь бессердечной по отношению к ним. — Как?! Вернуться?! Ты не останешься со мной?! — не поверил своим ушам Тигрёнок. — Только после нашей свадьбы. Скажи рикше, чтобы он отвез меня.
— Нет! — Прошу тебя, Мяу! Ронг с грустью послушался, остановил рикшу: — Доброе утро, уважаемый! Ты уже покушал? — Покушал немного, — ответил рикша. — Отвези, пожалуйста, девушку в российское консульство. Вот деньги. Ли уселась в повозку, рикша накрыл ее тентом. — До свидания, Мяу! — Когда же мы увидимся? Где? — Сегодня вечером, в шесть часов. Возле нашего водопада. Отныне он называется Струи Любви. — Лиу де аи. — Что? — Так будет по-китайски «струи любви». — Как-как? — Лиу де аи. — Красиво. Лиу де аи. Очень красиво! Ронг держал Ли за руку, не в силах отпустить ее. — Поклянись, что не обманешь! — Клянусь красным солнцем твоей революции! Ронг улыбнулся, поцеловал руку Ли и отпустил. Рикша старательно и торопливо повез девушку в северном направлении, в сторону моста Вайбайду. Ронг с тоской смотрел вслед удаляющейся повозке. Мимо в другую сторону бежал другой рикша. Ронг остановил его, уселся в повозку и укатил в южном направлении. * * * Утром 28 июля в гостиной дома Ли Ханьцзюня проходило очередное заседание учредительного съезда Коммунистической партии Китая. Как и прежде, за маленьким столом сидели председатель Чжан Готао и два секретаря — Чжоу Фохай и Мао Цзэдун. Последний снова пришел в длинном традиционном халате, вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках расположились другие делегаты съезда, а также участники с совещательным голосом — Бао Хуэйсен и коминтерновцы, при них переводчики. В углу комнаты на стульях сидели Мин Ли и Мяо Ронг. Влюбленный юноша уронил голову на грудь и спал. Мао зачитывал текст очередной резолюции: — Наша партия одобряет форму советов, организует промышленных и сельскохозяйственных рабочих, солдат, пропагандирует коммунизм и признает социальную революцию в качестве нашей главной политической установки. Она полностью порывает все связи с желтой интеллигенцией и с другими подобными группами. В отношении существующих политических партий должна быть принята позиция независимости, наступательности и недопущения их в свои ряды. Со стороны Ронга донеслось крепкое похрапывание. Все с неодобрением посмотрели на спящего. Мао усмехнулся и продолжил зачитывать документ: — В политической борьбе, в выступлениях против милитаризма и бюрократии, в требованиях свободы слова, печати и собраний мы обязаны открыто заявлять о своей классовой позиции; наша партия должна защищать интересы пролетариата и не вступать ни в какие отношения с другими партиями или группами. Со стороны Ронга теперь уже доносился просто богатырский храп. Все с возмущением посмотрели на спящего, Мин толкнул его в бок, Ронг проснулся, стал сильно тереть лицо руками, виновато на всех поглядывая. Мао разрядил ситуацию добродушным смехом: — Возможно, товарищи, вы уже слышали, что сегодня ночью случился пожар в российском консульстве? — Слышали! — сказал Дун. — Пожар? В консульстве России? — спросил Ли Дачжао. — Да, — ответил Мао. — Недобитые беженцы-белогвардейцы устроили шабаш с обжираловкой и пьянством.