Я снова отпил холодного чешского пива и краем глаза увидел, как к нашему столику бесшумно подходит официант. Он ловко, без единого лишнего звука поставил передо мной глубокую тарелку с исходящим ароматным паром чешским супом. Густой чесночно-мясной дух мгновенно перебил витавший над столом запах табачного дыма.
— Желаете ещё пива? — деликатно склонился официант, заметив мой пустеющий бокал.
Я молча кивнул, и парень так же бесшумно растворился в глубине Зимнего сада.
Я взял ложку, помешал суп, глядя на золотистые кружочки жира и хрустящие гренки, и повернулся к Аркадию. Надо было объяснить ему всё на пальцах, используя те параллели с западной экономикой, в которой он хоть что-то смыслил. Аркадий ведь считался спецом по заграничным рынкам, читал умные учебники, но совершенно не представлял, что произойдёт, когда эти книжные теории лоб в лоб столкнутся с дикой, голодной советской реальностью.
— Аркадий, ты ведь у нас знаток капстран, — негромко начал я. — Скажи мне, как в той же Америке покупают корпорации? Через биржу, верно? Покупают акции, следят за котировками, договариваются с советом директоров. Всё чинно, благородно, под присмотром государственных комиссий и кучи законов. Так?
Аркадий кивнул, соглашаясь.
— Так вот, забудь, — обрубил я. — В девяностые у нас будет капитализм со звериным лицом. Никакого Уолл-стрит. Представь себе, что огромный, неповоротливый государственный мастодонт — ну, скажем, завод, на котором работают десятки тысяч человек, — внезапно лишается хозяина. Государство умывает руки, потому что казна пуста, а чиновники наверху заняты дележом портфелей. И тогда это самое государство решает провести «честную приватизацию». Они напечатают миллионы бумажек — те самые ваучеры. И раздадут людям, заявив: «Вот вам ваша доля общенародной собственности. Каждый этот квиток равен доле в великой стране».
Я усмехнулся, зачерпнул ложку горячего супа и продолжил:
— А теперь представь суровую реальность. Зарплаты на заводах не платят по полгода. Жрать людям нечего. В магазинах пусто. И тут появляемся мы. Приходим к работяге на проходной и говорим: «Слышь, мужик. Зачем тебе эта бумажка? Ты её на хлеб не намажешь и в суп не покрошишь. На тебе бутылку водки и мешок картошки, а бумажку отдай нам». Как думаешь, отдаст?
— Отдаст?, — тихо, как-то заворожённо спросил Аркадий, даже забыв пригубить свою рюмку.
— Ещё как отдаст. И перекрестится от радости. Мы скупим эти ваучеры миллионами за бесценок, принесём мешками на аукцион и заберём контрольный пакет акций гигантского предприятия за стоимость пары ящиков водки. Это и есть скупка.
— А закон? ОБХСС? — Аркадий всё ещё отчаянно цеплялся за советские догмы.
— А закона не будет, — отрезал я, запивая суп свежим, только что принесённым пивом. Всё-таки дефицит действительно учил получать чистый кайф от мелочей — пиво было божественным. — Вернее, закон будет писаться под тех, у кого окажутся эти самые мешки с ваучерами и деньгами. ОБХСС просто упразднят за ненадобностью, а половина их оперативников пойдёт работать в наши же частные службы безопасности, потому что на государственную зарплату в девяностые нельзя будет купить даже пачку сигарет. Милиция станет охранять тех, кто ей платит.