«Возвращайся и ложись… Просто лежи и дыши: вдох-выдох, вдох-выдох …» Вода, которую оставил для него водитель, была все там же, рядом с одеялами. Внезапно пробило осознание, насколько он обезвожен; горло пересохло и потрескалось, как старая кожа.
Но было ясно, что если снова лечь, то больше встать он уже не сможет. Останется просто валяться там и ждать, пока кто-нибудь за чем-нибудь приедет, и надеяться, что тот парень с грузовиком ему не соврал и еще не забыл о сказанном.
Несколько минут он еще стоял возле стойки, собираясь с силами.
Лестница была всего в паре метров отсюда. Можно к ней подлезть с опорой на стул, а затем ухватиться за изогнутые деревянные перила. Шар в когтистой орлиной лапе – он узнавал его по своему сну. Если удачно схватиться за поручень, то можно будет удержаться на ногах.
Он оттолкнулся от стойки и тронулся, с каждым волочащимся шагом передвигая стул по полу, как какая-нибудь старушенция на ходунках (мысленно он видел картинку самого себя, шаркающего вперед).
Ножки стула со стуком уперлись в нижнюю ступеньку. В попытке дотянуться до перил он перегнулся через спинку. Вероятно, из-за смещения веса стул внезапно из-под него выскользнул, опрокинувшись набок. Здоровая рука вцепилась в поручень, неистово сжимая запыленное дерево. Колени подогнулись, но он сумел удержаться на ногах.
От напряжения, с которым он тянулся, что-то под бинтами порвалось: внизу из-под бинтов проплавилась красная полоска и стала подтекать кровью к поясу джинсов.
Запрокинув голову, он увидел над собой окно на площадке там, где лестница делала поворот. В отличие от вестибюля первого этажа, стекло не было заколочено досками. Яркий солнечный свет вольно лился сквозь него, струясь вниз по лестнице.
Он потянулся к свету. Каждые два-три шага приходилось останавливаться и унимать сердце коротким отдыхом, чтобы не колотилось о грудину.
На лестничной площадке перила заканчивались. Он прислонился к стене и глянул в окно. Сквозь запыленное стекло проглядывали невысокие холмы под солнцем, иссушающим бурый кустарник. Пустынный ландшафт уходил к далекой лиловато-серой гряде гор на горизонте.
Придерживаясь за оконную раму, он перебрался туда, где продолжалась лестница.
К тому времени как он ее одолел, черные пятна снова плясали перед глазами. Тяжело дыша и припав затылком к стене, он узнал еще один фрагмент своего сна: коридор с чередой пронумерованных дверей. Узкое пространство было темным, и освещалось всего одним окном в конце.
Именно через него он смотрел во сне; он помнил это. Стекло в нем было выбито, и сверху акульим зубом нависал треугольный осколок. Идти туда было необязательно (во сне он мог ходить, а не шаркать и ползти), чтобы знать: ничего он оттуда не увидит. Вечеринка на лужайке, женщины в платьях с высокой талией, девушка с бадминтонной ракеткой – все они исчезли. Давным-давно. Теперь там были лишь мертвые холмы, спекшиеся в камень. Прижимаясь плечом к стене, он двинулся в другом направлении, куда его вела медсестра из сна.
Золотые буквы на матовом стекле облупились и частично облетели: теперь на двери в другом конце коридора читалось только «…мотр… ой… аб… нет». Ржавая ручка под нажимом повернулась; протяжно заныли петли, приоткрывая дверное полотно. Опять фрагменты сна. Интерьер потрачен временем, как и все в этом здании. Дверцы покосившегося шкафчика распахнуты, синие склянки с надписанными от руки этикетками по большей части разбиты или опрокинуты, с клейкой черной смолой того, что вытекло из-под пробок, оставив на крашеной белизне дерева темные следы. Старинный рентгеновский аппарат похож на панцирь какого-нибудь гигантского насекомого, забившегося в угол и иссохшего в своей полой оболочке.