– Ты просто скажи, где ты находишься, ладно?
Дут поднял глаза, вслушиваясь. Голос сухо отразился от резных балок потолка. Дут затаил дыхание; когда эхо стихло, он уловил еще один звук. Кто-то дышал.
Подойдя к концу прилавка, Дут увидел его. Человек распластался на площадке большой лестницы, припав плечом и головой к стене; одна рука бессильно свисала со ступенек. Сквозь бинты вокруг груди парня сочилась кровь.
При попытке его поднять он застонал. Дут присел парой ступенек ниже, пробуя взвалить тяжесть на собственные плечи. Мелькнула мысль, что он, наверно, зря это делает: возможно, у парня одна из тех травм, которые при попытке сдвинуть раненого с места просто убивают его на месте. Но было уже поздно; он взвалил парня на себя и потащил (парняга, казалось, весил тонну, ужасно квелый и неподатливый). Удивительно, но с этой задачей Дут справился и кое-как спустился с ним в вестибюль. У него просто не умещалось в голове, как можно оставить человека скрюченным, как тряпичная кукла, на площадке лестницы.
Он подтащил парня к одеялам, бережно опустил его, и только тогда распрямился. Веки разомкнулись, обнажив плывущие, мутные глаза, но вот они остановились на лице Дута. Приоткрылись сухие потрескавшиеся губы, и по ним скользнул кончик языка. Голос проскрипел:
– Кто… – на секунду чел закрыл глаза, а затем снова открыл, видимо, сплотив в себе остатки сил: – Кто ты такой?
Дут вытер руки о джинсы. По ним размазалась кровь этого парня.
– Э‐э… меня послал отец. Сказал, что ты где-то здесь. И что тебе может что-то понадобиться.
Рюкзак он оставил возле одеял перед тем, как направиться к стойке администратора. Сейчас он присел на корточки, распаковал рюкзак и начал вытаскивать оттуда всякую всячину.
– Тут есть кое-что попить – пепси; нормально же? – Слова вырывались сами собой. Видеть человека в таком скверном состоянии Дуту прежде не доводилось. – Я тут еще наготовил сэндвичей и взял пару тушенок – если надо, можно типа развести костерок и разогреть…
Сидя на корточках, он поднял в руках две банки «Нэлли»[12] . Между тем взгляд лежащего переместился с лица Дута на потолок.
– Там есть… – Шелест превратился в шепот. – Там, кажется, была вода… Он говорил…
Дут наполнил из термоса чашку и поднес к губам страдальца, другой рукой придерживая его забинтованный затылок. Часть воды стекала из уголков рта, розовея по мере того, как пробивалась сквозь красно-черную коросту и стекала в горло.
Чел отвел голову от чашки, и Дут с максимальной осторожностью опустил ее обратно. Одной рукой он провел челу ладонью по губам, отчего кровь и вода размазались у него на щеке рваной полосой.
– Спасибо…
Голос слегка окреп. Пристальный взгляд медленно вернулся к Дуту. Зрачок одного глаза был заметно крупнее другого; он походил на дырку, куда можно скидывать пятицентовики.
– Так это был твой отец? Тот парень с грузовиком?
Дут кивнул.
– Ага. Он мне сказал, у тебя такой вид, будто ты побывал в какой-то переделке.
Чел хмыкнул, даже выдавив подобие улыбки.
«Переделка»… Можно сказать, преуменьшение года. Майк перекатился на бок, отталкиваясь одной рукой, и Дут заметил, что другая, правая, никуда не годится – парализована или что-то в этом роде. Чел схватил один из сэндвичей и прижал к полу, чтобы содрать прозрачную пленку. Зубы впились в белый хлеб с розовой ветчиной.