Три подруги шли мимо большой избы, пустой и тихой: ни дымом, ни навозом возле нее не пахло, за оконцем не мерцал свет. Перед воротами все три невольно остановились, вспоминая свой разговор. В этой избе жила когда-то Феодора Васильевна, мать Ульянкиного отца. Была она рода старинного в этих местах и богатого. Сама вырастила семерых детей, доживала век при младшем, Якове, да он умер раньше ее, а вдова молодая вышла замуж в другое село. Бабка осталась одна, жить к себе никого не звала, хотя сыновья с невестками и подросшие многочисленные внуки всякий день приходили к ней работать по хозяйству. Ульянка ей чем-то полюбилась больше других, и бабка разрешала ей еще при своей жизни выбрать что-то из платья и старых ее украшений, что самой бабке уже было не нужно, для будущего приданого. Умерла она два года назад, и с тех пор изба стояла пустая. Хотели в нее переселиться и многодетный дядя Захар, и Василий – старший сын дяди Дементия, но дело не ладилось: кого сны томили нехорошие, а кого и домовой душил: не принимает, значит. Так изба и пропадала даром, а была хорошая, просторная. Проходя мимо, Ульянка вздыхала тайком, вспоминая бабкины пироги и семейные застолья по праздникам, когда собиралось столько народу, что детей загоняли на печь и на полати. Она помнила, как девчонкой лет семи смотрела с печи на сватов, пришедших за младшей теткой, окрещенной чудным именем Анимаида, и как тетя Аня, согласная на замужество, ковыряла печь6 прямо возле свесившей голову Ульянки. Тогда та лишь радовалась зрелищу и еще не думала: когда же мой черед? Ох, как давно это было!
Сидела бы я, девушка,
Ровно двадцать лет,
– вдруг запела неугомонная Домна.
Любила бы молодчика
Семнадцати лет…
– Куда тебе такого молодого, нельзя! – обернувшись к ней, со смехом сказала Ульянка.
– Восемнадцати лет! – поправилась Домна.
И они запели вместе:
Такого хорошего,
Что и в свете нет!
Личико румяное,
Ровно маков цвет.
В кафтанчик лазоревый
Миленький одет.
Глазки его ясные,
Словно самоцвет.
Как пришло мне с миленьким
Расставаньице –
Немил мне и белый свет!
Проводив Ульянку до Сергеева двора, Малашка ушла к себе, Домна еще немного задержалась.
– Я знаю, что была то за курица, – загадочно сказал она, когда Малашка скрылась в густых сумерках.
– Курица?
– Ну, рыжая с белым, какую ты тогда с насеста сняла. У моей тетки Ирины в Иводи есть племянник – сам рыжий, а зимой, как загар сойдет, лицом белый как сметана, только в конопушках…
– Ой, нет! Мне такого не надобно.
– Ой, подруга, еще осень-зиму так просидишь, и не такому будешь рада. Чтоб только не как Анфуска… А то что-то ловля наша не ладится.
– Видно, нужно посильнее удилища. Куры, колья, петухи – вздор все это.
– А что не вздор?
– А вот что… Говорят, самое верное гадание – это с зеркалом.
– С зер… ой, окстись! – Домна перекрестилась. – Коли смотреть в тот свет, то в зеркале он самый и есть! Отец Николай как-то говорил – попам дома зеркала иметь и запрещается, потому что оно грех!
– Мы-то с тобой не попы! А смотреть и надо в тот свет. Пока через тот свет жениху дорожку не проложишь, – совсем чуть слышно зашептала Ульянка, – не найдет он тебя.