Я сидел у ствола, спиной к коре. Шестопёр положил на колени. Молчал.
Ирина закончила окуривание. Полынь догорела. Она достала можжевельник — веточку с сизыми ягодами. Положила на угли. Запахло смолой, лесом, живым. Князь замолчал.
Вороны закаркали высоко над лесом, над нами. Схватил шестопёр, щит. Смотрел сквозь стволы деревьев. Ветер затих. Смог какой-то по округе.
Вороны закаркали высоко над лесом, над нами. Схватил шестопёр, щит. Смотрел сквозь стволы деревьев. Ветер затих. Смог какой-то по кругу.
— Что ты так вскочил? Воши небось? — башка перестала качаться в стороны.
Провёл глазами — ничего.
— Воняет падалью, — сказала Ирина. — Шерстью.
— Как хорошо, что я уже мёртв, — сказал, захлёбываясь, Глеб.
Морда показалась в берёзах. Затем худые собачьи ноги, как ветки. Морда крупная, собачья. Уши торчком. Тело подранное, в ранах. Шакал бродил по кругу и всматривался в нас. Крупный, как корова, только тощий. Псиной веяло от него, костёр пошёл чёрной копотью.
«Один. Других не чую».
— Псина, удумаешь что — выверну наизнанку, — указал на него шестопёром.
— Не спорю, богатырь, — пасть открывалась, морщины на морде, как человеческие, задёргались. Ходил из стороны в сторону. Глаза красные, людские.
Ворон на плечо сел. Когти царапали корзно. На затылке высыпали мурашки.
«Убей его. Негоже этой твари по моей земле ходить».
— Разведуешь для хозяина своего? — спросил я.
— Небесный бог мой хозяин, и никто больше, — шакал не прекращал бродить.
— Батыра ты тварь. Я знаю.
— Батыр Кучак, — прорычал пёс.
— Кучак… помню… — протянул Глеб на суку.
— Хочу, чтобы ты его забил, богатырь. Сожрать сердце его, видеть муки и слушать хрипы паскуды.
— По что тебе смерть своего? — я подошёл ближе. Рукоять наготове.
Шакал остановился. Поднял морду. В свете костра показался. Шкура висела на рёбрах, как тряпка на частоколе. В прорехах виднелось мясо — серое, в струпьях. На боку зияла рана, и в ней копошились белые черви. Он не чесал её — просто грыз, рвал зубами собственную плоть, и пасть его была в собственной крови.
Лапы длинные, суставчатые, как у паука. Каждый сустав выпирал под кожей, ходил туда-сюда, щёлкал при каждом шаге. Когти стучали по мёрзлой земле — цок-цок-цок, — как костяшки. Хвоста не было — обрубок, заросший грязной шерстью.
— Человеком быть желаю, не хочу служить никому, — заскулил пёс. — Только ничего уж не поделаешь. Нукером был Кучака. Семья была в улусе, дети, наверное, уже мужики крепкие. А я кто?
— Как так вышло? — я опустил оружие.
— Служил ему. После Калки батыр прославился, завоевателем стал. Его бог небесный силой наградил, а я при нём быть хотел. Молодой, глупый. Кучак сам мне лоб резал. Кровь пустил, пепел коня моего в рану втёр. Из чаши дал выпить — из черепа. А потом шакалы вышли. Думал — испытание. А они жрали меня. Живого. Кучак стоял, смотрел, говорил: «Терпи. Без боли нет силы». А я кричал. Пока кричать не перестал. И стал этим.
Красные глаза уставились на меня. Челюсть дёрнулась.
— С тех пор грызу себя. Пока он жив — грызу. Убей Кучака, богатырь. Я сдохну. С радостью.