Я посмотрел на Ирину. И правда. Руки в рукава спрятала.
«Костром не погреешь».
— Хорошо. Пить не будем, просто посидим.
Мужик обрадовался и помахал рукой Ирине.
Внутри дом был просторный, но запущенный. Печь занимала пол-избы, белёная когда-то, теперь облупленная, в серых подтёках. У печи — ухваты, кочерга, горшки, все пыльные. В углу — стол, грубо сбитый, вокруг — лавки. На столе — кринка с мутной водой, краюха хлеба, засохшая до камня, и несколько глиняных кружек. Над столом — полка с тремя детскими мисками. Перевёрнуты вверх дном. Под ними — слой серой пыли. В углу, за печью, — куча тряпья, старые половики, свёрнутый войлок. Пахло кислым, дымом и немытым телом. На стене висел образ — Божья Матерь с Младенцем. Лик потрескался.
Неждан суетился. Пододвинул лавку ближе к столу. Смахнул крошки рукавом. Поставил кружки — три штуки, одну с отбитым краем.
— Садись, богатырь. Садись, девица. Грейся. У меня чисто. У меня хорошо.
Ирина села на край лавки. Я опустился рядом. Мешок с Глебом положил у ног. Неждан метнулся к бочке в углу, зачерпнул ковшом, разлил по кружкам. Вода была мутная, но холодная.
— Пей, девица. Пей, богатырь. У меня вода хорошая. Родниковая. Не из колодца.
Ирина взяла кружку обеими руками. Пила жадно, с пылу, капли текли по подбородку. Неждан смотрел на неё. Улыбался.
— Спасибо, Неждан, — продышалась Ирина. Огляделась. — Жинка твоя давно померла?
Хозяин опешил. Я прокашлялся, кружку отставил.
— Откуда знаешь? — таращился мужик. — Знахарка?.. Ведьма?
— Повитуха, — добавила Ирина.
— Повитуха… — протянул он. Почесал затылок.
В доме было холодно. Печь еле тлела. Угли в ней перемигивались, но жара не давали — так, видимость. У печи, в углу, лежала охапка хвороста — последняя. У порога — пусто. Ни полена. Доски пола блестели от инея.
— Дров бы подбросить, — сказал я.
— Согреваюсь этим вот, — хозяин достал бутыль мутного стекла, заткнутую тряпицей.
— За доброту твою… давай дров наколю, — сказал я.
— Да ну что ты, я сам, как полегчает.
— Оставь, отплачу тебе.
Вышел на улицу.
«Ворона нет. Велес молчит после битвы с Кучаком. Не заживил раны мои».
У поленницы нашёл топор. Ржавый, но ещё острый. Чурбаки лежали под навесом — берёза, сухая. Выбрал потяжелее. Поставил на колоду. Размахнулся.
Топор вошёл ровно. Полено разлетелось на две половины, сухие, звонкие. Ещё удар. Ещё. Работал молча, без остановки. Руки помнили, как держать топорище. Плечи грелись. Раны ныли, но терпимо. После кулаков Кучака это было почти отдыхом.
Щепки летели в снег. Поленья ложились одно к одному. Я вошёл в ритм — замах, удар, треск, — и на время перестал думать.
Плач. Детский. Бросил топор, схватился за шестопёр.
Голос был не один. Три голоса — тонкий, ещё тоньше и хриплый. Они сплетались, как нити, перебивали друг друга. Один начинал, другой подхватывал, третий затихал и снова взвивался.
Завывание отдавалось эхом.
«Колодец».
Пальцы сжали крепче оружие. Медленно подошёл ближе. Не только голоса — скрежет. Когти по мокрому дереву. Глубоко, под водой. И бульканье. Словно кто-то дышал через трубу.