Собрал валежник. Сухие ветки — берёзу, сосну, что не гнила под снегом. Бересту содрал с поваленного ствола, скомкал. Мох достал из-под корней, там, где зверь не лежал и снег не таял. Еловые лапы. Они горят жарко, с треском.
Сложил шалашиком. Сперва бересту, потом тонкие прутья, потом ветки потоще, потом те, что держат жар. Руки двигались сами. Сучья ложились ровно. Не думал — делал.
Достал огниво. Кремень. Чиркнул. Искра ушла в мох. Не занялась. Чиркнул ещё. Трут задымил, побежал огоньком по краю. Я поднёс к бересте. Она скрутилась, вспыхнула, и пламя перекинулось на прутья. Затрещало. Заговорило.
Ко мне вернулся запах горящей смолы. Едкий, сладкий. Дым потянулся вверх, к серому небу. Ветки пощёлкивали. Снег вокруг начал таять, отступал от огня, открывая чёрную землю. Пар поднимался от проталины, смешивался с дымом.
Я сидел и смотрел. Подбрасывал ветки. Одну за другой. Огонь принимал их. Грел лицо. Сушил мокрую кольчугу. Ладони раскрылись к теплу. Я не молился. Не думал о прошлом. Просто сидел. Просто дышал. Просто был.
— Приготовить зайца надо. Вдруг придёт кто в гости…
Снял зайца с ветки, где он висел. Тушка уже остыла. Положил на плоский камень у костра. Достал нож.
Сперва надрезал шкуру на брюхе — от паха до груди. Пальцы скользили по меху, но нож шёл ровно. Шкура отходила легко, с тихим треском. Тянул её в стороны, подреза́л, где держалась. Белая плёнка, розовое мясо. Стянул шкуру до задних лап, потом до передних. С головой повозился — надрезал вокруг ушей, вокруг глаз. Стянул, как чулок. Шкура легла на снег мехом вверх.
Вспорол брюшину глубже. Внутренности вывалились горячие, дымящиеся. Отложил печень и сердце на чистый снег. Остальное — кишки, желудок — закопал под сосной. Руки стали красными, липкими. Обмыл снегом. Снег стал розовым.
Разрезал тушку на части. Задние лапы, передние, спинка. Мясо резалось легко — заяц молодой. Насадил на прутья, очищенные от коры. Ветки сырые — не сгорят быстро. Укрепил над углями, не над пламенем. Чтобы мясо не обуглилось, а томилось. Медленно.
Жир закапал на угли. Зашипел. Запахло печёным мясом. Сладковатый запах, дикий. Я переворачивал прутья, чтобы не подгорело. Дым обволакивал тушку. Шкурка на спинке натянулась, лопнула, выпустила сок.
Печень и сердце — на отдельный прут. Они готовы быстро. Я снял их раньше, положил на бересту. Остальное оставил над углями. Жир стекал в огонь. Пламя вздрагивало. Я сидел и смотрел, как мясо становится готовым. Не торопился.
— Не мёрзнут даже. И ноги не мёрзнут. А должны были. И уши отпасть. Пар идёт, а больше ничего. Как в доме у печки сижу.
Снял мясо с огня. Задние лапы, передние, спинка — всё готово. Разделил. Отломил кусок бересты пошире, разложил печень и сердце. Мясо — на другую бересту, ту, что потолще. Разделил поровну. Две порции. Одна перед собой. Другая — напротив, через костёр.
Туда же положил прутик. Чтобы брать было чем. Поправил мясо, чтобы ровно лежало. Отступил. Сел на своё место. Взял свою порцию в руки. Пар от неё поднимался. Запах — сладкий, дикий. Держал.