Но вдруг… вдруг я просто очень громко плакала, как все голодные младенцы, и это так раздражало их, что любовь в конце концов стала меньше раздражения? Вдруг меня положили на приютское крыльцо, чтобы просто избавиться?..
Нет, об этом нельзя думать, невозможно думать! Раздражение не может победить любовь. Я читала, что любовь вообще всё побеждает. Даже смерть. Так было написано в книжках Элиханы, причём не в сказках, а в очень серьёзных романах. Значит, это правда.
Между прочим, даже Рестина, жена конокрада с третьего этажа, обожала обоих своих детей, хотя иногда их тоже было нечем кормить. Да что там! Она всех детей обожала. Я знала, что если прибегу к Рестине, то обязательно обзаведусь ржаным сухарём или, в лучшие дни, куском творожной запеканки. Знала, что меня всегда выслушают, если мне совсем паршиво и захотелось поныть, а то и обнимут. Рестина была полной, грузной женщиной, не очень опрятной, как и все жительницы Улья, но пахло от неё всегда приятно. Ещё у неё был тихий успокаивающий голос и совершенно замечательная улыбка. Даже её глаза улыбались, лучились светом, как небо над Трабастаном в ясный день…
Я резко остановилась, зажмурившись. Последний раз я видела эти глаза широко открытыми, мёртвыми — видела, сбегая по узенькой лестнице с чердака, где меня только что чуть не убили. Я видела разбитую голову Рестины и много-много крови вокруг, но осознала это всё уже позже, потому что в тот момент просто не могла вместить в себя ещё больше ужаса, чем во мне было. Если бы я соображала, я бы поискала её детей… Надеюсь, они всё-таки выжили.
…Кто-то, пробираясь сквозь поток людей, толкнул меня вбок, и я чуть не вылетела на рельсы. К счастью, удалось удержаться.
Мимо процокали копыта, прозвенели колёса. Моих ноздрей достиг успокаивающий лошадиный запах.
Не люблю Марееву перспективу из-за этой вечной тесноты, но иногда обстановка здесь может быть очень отрезвляющей. Хвала святому Трабастану, что я смогла вовремя прервать поток воспоминаний. Потому что иначе в них можно потонуть, как в водах Бай-ес.
А у меня нет времени тонуть.
Я должна делать свою работу, чтобы как можно дальше уйти от той перепуганной девочки, которая шесть лет назад забыла поискать детей убитой Рестины.
Нет её больше, этой девочки, не должно быть.
* * *
Галерея находилась на площади Эколфа Пятого — одной из тех незримых точек, которые отделяют один район от другого. За площадью начинался Лаикки — земля моей мечты, в сторону которого лучше было сейчас вообще не смотреть.
Площадь Эколфа Пятого — хлебное место для попрошаек всех мастей. Это территория «красных» — банды, которая орудует и в Лаикки, и на прилегающих к нему улицах, включая площадь. Неудивительно: «красный» район соседствует с Лаикки. Разумеется, у него есть официальное название, но я всё-таки говорю так, как привыкла. Тот же Лаикки на трабастанском жаргоне называется вообще «чёрным», но никогда я про свой любимый район так не скажу, есть какой-то внутренний запрет. «Цвета» банды и района могут различаться — банды объединяются, или, наоборот, разбиваются на отдельные шайки. Несведущий человек может легко запутаться, но у людей того круга, к которому я некогда принадлежала, своя структура, которую нужно чувствовать, иначе можешь нарваться на неприятности. Храни тебя святой Трабастан, если ты решишь хотя бы денёк поработать на чужой территории. Нет, конечно, можно испросить дозволения у Красной Головы и провернуть в том же Лаикки какие-то свои делишки, даже если ты не принадлежишь к «красным». Но процент с добычи, который ты ему принесёшь, будет достаточно высок. А если ты попытаешься нажиться здесь без ведома Красной Головы, то… в общем, можешь считать, что тебя уже нет. Даже самые ловкие карманники работают незаметно только для тех, у кого глаз не намётан. Знающие люди тебя мигом вычислят и сдадут.