Но Лидия не лгала. В этом было самое неприятное. Она не обещала безопасности без условий. Не делала вид, что моё согласие не нужно. Не прятала последствия. Она стояла между мной и системой, которая могла решить мою судьбу, и предлагала не подвал, а способ увидеть, насколько глубока трещина.
— Хорошо, — сказал я.
— Подтверждаете добровольное согласие?
— Подтверждаю.
— Можете прекратить процедуру в любой момент словом “стоп”. Не нужно объяснять причину. Я остановлю.
— Вы?
— Я.
— А если не остановите?
Она впервые за утро выглядела почти оскорблённой. Не эмоционально, но в самой глубине взгляда.
— Тогда я перестану быть собой.
Почему-то именно это меня убедило больше любой инструкции.
Я вошёл в белую комнату.
Кресло приняло тело мягко, но не захватило. Лидия закрыла дверь, но стены оставались полупрозрачными: за ними угадывалось море, свет, кабинет. Никакого ощущения ловушки. Она подошла к панели, включила нейросистему, затем встала рядом со мной. Вблизи Лидия пахла иначе, чем я ожидал. Не духами и не стерильностью. Холодной мятой, чистой тканью и чем-то почти металлическим, как воздух после дождя у линии электропередачи. Её присутствие было не тёплым, как у Нины, не жарким, как у Веры, не физически давящим, как у Зои. Оно было точным. От него хотелось выпрямиться внутренне, даже сидя в кресле.
— Я установлю датчики, — сказала она. — Лоб, виски, запястья, шея. Прикосновения будут деловыми. Подтвердите согласие.
— Подтверждаю.
Она коснулась моего лба первой.
Пальцы были прохладными. Очень лёгкими. И всё равно от этого прикосновения через тело прошла такая волна напряжения, что на панели тут же вспыхнула линия.
— Реакция повышенная, — сказала Лидия.
— Вы все любите это говорить.
— Потому что вы любите это демонстрировать.
— Я не специально.
— Знаю.
Она закрепила датчик у виска. Потом второй. Её руки двигались медленно и профессионально, но сам характер процедуры делал близость почти неприлично глубокой. Она не касалась меня там, где обычно начинается желание, и всё равно это было интимнее многих откровенных прикосновений. Виски, лоб, линия под ухом, запястья. Места, где человек особенно уязвим. Места, где пульс говорит раньше слов. Лидия стояла близко, её лицо было почти над моим, и я видел каждую деталь: ровную линию губ, тень ресниц, маленькую родинку у скулы, спокойствие глаз, за которым скрывалась не холодность, а железная дисциплина.
— Дышите, — сказала она.
— Это заговор всех женщин “Красной Зари”?
— Нет. Просто вы всё время забываете, что живы.
Она сказала это без насмешки, и потому фраза задела сильнее.
Датчики на запястьях мягко охладили кожу. Над креслом поднялась дуга нейрополя. Лидия встала у изголовья, положила руки мне на виски — не давя, только фиксируя контакт. Мягкий свет стал глубже. Панель перед глазами растворилась, оставив полупрозрачное пространство, в котором начали появляться образы.
— Сначала — простая ориентация, — сказала Лидия. Её голос стал ниже, медленнее. — Назовите своё имя.
Я открыл рот.
И замер.
Алексей Воронцов.
Евгений? Нет. Это не имя в тексте, нельзя. В моём прошлом у меня было другое имя, но сейчас язык словно споткнулся о запрет. Как будто сам мир требовал выбрать одну личность.