Лидия убрала руки.
Белая комната вернулась постепенно. Море за стеклом. Кресло. Мягкий свет. Панель, на которой линии медленно успокаивались. Лидия стояла рядом и смотрела на результаты. Но я видел её лицо в профиль и понимал: она тоже не осталась прежней после того, что увидела.
— Это не похоже на симуляцию, — сказала она.
— На что похоже?
— На ад, из которого человека выдернули слишком резко.
Я закрыл глаза ладонью.
— Красивое заключение.
— Не заключение. Предварительное наблюдение.
Она отключила дугу нейрополя и начала снимать датчики. Теперь её прикосновения были другими. Всё ещё профессиональными, всё ещё точными, но между нами уже лежала такая степень увиденного, что прежняя дистанция не могла восстановиться полностью. Она снимала датчик с моего виска, и я знал: эта женщина только что видела мою смерть. Не полностью, не как фильм, но достаточно, чтобы понять грязный снег, телефон на асфальте и небо над парковкой. Она отстёгивала браслет с запястья, и я знал: она видела мой мир, где люди привыкли продавать друг другу страх. Она касалась меня спокойно, но уже не как подозрительного объекта. Скорее как врача касается человека, который принёс с собой болезнь целой эпохи.
Когда она сняла последний датчик у шеи, пальцы её задержались.
На мгновение.
Совсем короткое.
Но в Лидии всё короткое значило много.
— Можно? — спросила она.
— Что?
Она не ответила словами. Просто подняла руку к моему лицу и остановила ладонь в воздухе, ожидая разрешения. Я понял не сразу. Потом кивнул.
Лидия коснулась моей щеки.
Не как Тамара, проверяя температуру. Не как Вера, стирая машинную пыль. Не как Зоя, фиксируя захват. Лидия коснулась так, будто проверяла границу между фактом и невозможностью. Кончиками пальцев. Очень легко. У меня перехватило дыхание.
— Вы действительно умерли там? — спросила она тихо.
— Думаю, да.
— И первое, что увидели здесь, была Тамара?
— Да.
— Потом герб?
— Да.
— Потом море?
— Море я услышал первым.
Её пальцы едва заметно дрогнули. Она убрала руку, но не сразу отступила.
— Если вы говорите правду, — сказала Лидия, — вас нельзя судить обычным порядком.
— Почему?
— Потому что вы не проникли в Союз с целью вреда. Вы не выбрали подмену личности. Вы не несёте идеологию эксплуатации как программу действия. Вы несёте травму мира, который, судя по увиденному, сам себя считал нормальным, пока перемалывал людей.
— Звучит так, будто вы мне верите.
— Я верю, что вы пережили то, чего в биографии Воронцова не было. Этого пока достаточно.
— А дальше?
Она отошла к панели, сохранила протокол, закрыла доступ. Потом повернулась ко мне.
— Дальше я временно закрываю проверку как травматическую реконструкцию после нейрошока.
Я медленно сел ровнее.
— Вы скроете?
— Я оформлю так, чтобы не запускать углублённый контур немедленно. Это не одно и то же.
— Почему?
Лидия долго смотрела на меня.
— Потому что я видела, как вы смотрите на наш мир. Враги так не смотрят. Паразиты так не смотрят. Паразит видит ресурс. Вы видите спасение и боитесь, что оно окажется ловушкой.
Я не знал, что ответить.