Глава 1, в которой метёлка объявляет забастовку, а вечер перестаёт быть томным
К Эрлейму медленно приближался вечер, обнимая торговые ряды закатными лучами. Торговцы суетились возле своих лавок, собирая товары, выставленные вдоль витрин. Я тоже вышла на улицу, чтобы подмести возле входа перед закрытием. Солнце почти село, и мостовая дышала накопившимся за день теплом. Моя старенькая метёлка, заговоренная на очищение от негатива и доставшаяся мне в наследство от бабули вместе с артефакторной лавкой, тихо шуршала по каменной кладке. Подул тёплый летний ветерок, заставляя вывеску поскрипывать. «Опять кольца пересохли, надо бы смазать», — подумала я, разглядывая это недоразумение. За четыре года я так и не решилась сменить название: «Неспокойные артефакты от Эм». Бабушка Эмма была женщиной с юморком и знатной самоиронией, а также отличным артефактором. Я вот, к примеру, Лирена. Звучно, правда? Мама обожала старые баллады. Но для всей Рыночной улицы я так и осталась «госпожой Эм» — вывеску-то я за четыре года так и не сменила. Сначала денег не хватало, потом времени, а теперь уже и смысла нет: даже новые соседи, которые арендовали лавку специй через три двери от меня, искренне считают, что меня зовут Эмилия. Я не спорю. Имя артефактору — не главное, главное, чтобы руки из нужного места росли.
Я как раз дошла до порога, когда метёлка в моих руках вдруг вздрогнула. Не мягко, как бывает от сквозняка или чьей-то случайной завистливой мысли, а резко, всем пучком прутьев, и с кончиков сорвались бледно-синие искры — верный знак, что где-то рядом объявился очень сильный, очень неспокойный артефакт. Я подняла голову.
У входа в лавку, в нескольких шагах от меня, стоял мужчина.
Первое, что бросилось в глаза, — плащ. Длинный, глубокого серо-синего оттенка, из тех дорогих и добротных, что носят в Верхнем городе, но этот экземпляр явно знавал и дождь, и пыль трактов. Ворот поднят до подбородка, капюшон откинут ровно настолько, чтобы не выглядеть подозрительно, — и ровно настолько, чтобы тень скрадывала верхнюю половину лица. Ни герба, ни вышивки, ни единой блестящей пряжки. Даже пуговицы на камзоле, когда плащ чуть разошёлся при его следующем вдохе, оказались обтянуты тканью в цвет. Одежда человека, который не хочет, чтобы его запоминали. Или, наоборот, слишком хорошо знает, что отсутствие знаков — тоже знак.
Руки он держал перед собой, прижимая к груди небольшой свёрток — тот самый, на который так яростно отреагировала метёлка. Кисти закрывали перчатки тонкой чёрной кожи — не аристократическая лайка, а плотная, сидящая как вторая кожа, с едва заметными утолщениями на костяшках. Такие носят либо маги, работающие с опасными заклинаниями, либо люди, которые не хотят оставлять отпечатков.
Я скользнула взглядом выше. Лицо, насколько позволяло разглядеть закатное освещение и тень от капюшона, было сухим, с резкими линиями скул и твёрдым подбородком. Глаза тонули в тени, но угол его губ чуть дрогнул, когда он перехватил мой оценивающий взгляд. Он прекрасно понимал, что я его сканирую. И, кажется, не возражал.
