— Вернулся, — подтвердил он, усаживаясь на стул для клиентов. — Заваленный делами по горло. Ты же знаешь, после отъезда всегда накапливается.
— Он мне не написал. И не пришёл.
— Он… — Кёртис замолчал и вдруг перевёл взгляд на дверь. — А где Ричи? Я думал, она здесь.
— Кёртис, — я скрестила руки на груди, — я спросила тебя о Расе, а не о Ричи.
— Я слышал, — он помялся. — Просто Ричи — это отдельная тема. Ты не знаешь, она сегодня заглянет?
— Кёртис, — повторила я с нажимом.
Он вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Слушай, я не могу тебе всего рассказать. Не потому что не хочу, а потому что сам не всё знаю. Он вернулся, да. Он был в управлении, разбирал бумаги, отдавал распоряжения. А потом уехал. Куда — не сказал. Я пытался спросить, но он отмахнулся. Сказал, что дела.
— Семейные? — спросила я, вспомнив прошлый раз.
— Не сказал. Просто «дела».
Я отвернулась к стене и снова взялась за скребок. Кёртис явно знал больше, чем говорил, но я не хотела давить. Если Рас не пришёл — значит, у него были причины. Или не было возможности. Или и то, и другое.
— Ладно, — сказала я, отдирая особенно упрямый кусок обоев. — Не хочешь говорить — не надо. Но если увидишь его, передай, что я не кусаюсь.
— Передам, — пообещал Кёртис. — Обязательно.
Он ещё немного посидел, но разговор явно не клеился. Я была занята обоями, он — своими мыслями. В конце концов он поднялся и, бросив на прощание «вечером зайду — может, Ричи будет», исчез за дверью. Я проводила его взглядом и вернулась к работе.
Обои я содрала за полтора часа. Под ними обнаружилась старая штукатурка с трещинами, которые пришлось замазывать специальной магической пастой — бабушка называла её «терпеливой», потому что она застывала ровно тогда, когда нужно, и никогда не трескалась. Я работала молча, методично, и в этой методичности находила странное успокоение. Если я не могу контролировать то, что происходит за стенами лавки, — я буду контролировать то, что внутри.
Потом я отправилась в лавку тканей. Держала её госпожа Марта — не Таллин, другая Марта, полная румяная женщина с вечно заколотым на затылке пучком. Она встретила меня как старую знакомую и немедленно развернула передо мной целую коллекцию образцов.
— Для обивки стульев? — переспросила она. — У меня есть чудесный синий бархат. И вот этот — с вышивкой, видишь? Серебряная нить. Дорого, но служить будет вечно.
Я пощупала бархат. Он был мягким, глубокого синего цвета — как вечернее небо над Рыночной улицей. Представила, как стулья для клиентов будут выглядеть в новой обивке, и решилась.
— Беру. Ещё мне нужна краска. Для стен. Что-нибудь светлое, тёплое.
— Есть оттенок «сливочный шёлк», — госпожа Марта достала банку. — И «золотой лютик». Для акцентной стены.
Я взяла оба.
К вечеру лавка напоминала мастерскую: стремянка, вёдра с краской, рулоны обоев, новые ткани для стульев, перевёрнутые стеллажи. Я как раз стояла на стремянке, прокрашивая вторым слоем угол над дверью, когда в лавку влетела Ричи.
Вид у неё был такой, будто она бежала через весь город и по дороге успела собрать все сплетни, какие только можно.
