И в 1965-м я становлюсь «первой квалифицированной рукой» — это чрезвычайно важный шаг: я способна работать над изделием от начала и до конца. Конечно, все еще не так уж просто. Для разглаживания швов нужна опытность, как и для втачивания рукавов, обтачивания петель на жакетах и пальто — они делаются вручную. Но каждый день я чувствую, как совершенствуются мои навыки под благожелательным взглядом руководителя ателье месье Жана. У него приятные внешность и манеры, он похож на Луиса Мариано. Обходителен, при этом в совершенстве умеет, когда то необходимо, отчитать. Он не попустительствует, но и не тиранит. Я еще не знаю, что этот человек станет моим наставником, а его доброта — моими поддержкой и опорой. Меня забавляет, как он ворчит, когда звонит его жена. Непохоже, чтобы в доме у них царила любовь. В конце концов я понимаю, что в его жизни есть кто-то другой.
Месье Жану предоставлена честь — и тяжелая обязанность — представлять модели Мадемуазель. Ни за что на свете не хотела бы быть на его месте. Она бывает слишком сурова, а зачастую — непредсказуема. Поздравления, благодарности, поощрения — не ее стиль. Никогда не забуду, как во время подготовки коллекции месье Жан показывает ей только что законченный мной костюм. Мадемуазель — сухим тоном:
— Месье Жан, вы ухо́дите, а я буду общаться с девушкой, которая сделала костюм.
Отчетливо помню именно этот момент и дурное предчувствие. Она поворачивается ко мне и заявляет:
— Он ничего не понимает, так что сейчас вы внимательно слушайте то, что я говорю.
Пока говорит со мной, она режет и перекраивает костюм у меня на глазах, к моему ужасу. Чем больше она кромсает, тем больше распадаюсь на куски я, ведь завтра день показа. У нее такая мания — взмахи ножницами. Более того, пара ножниц всегда висит у нее на шее. Все ее внимание сосредоточено на изнанке рукава в области подмышки. Она хочет, чтобы пиджак не топорщился.
После того как Мадемуазель ушла, вернувшийся месье Жан спросил меня:
— Что она тебе наговорила?
Не совсем понимая, что ответить, я слышу собственный голос:
— Только о том, что мне нужно сделать после внесенных ею изменений.
Месье Жан не слишком верит: он догадывается, что пара едких замечаний неизбежно сопровождала весь этот процесс!
* * *
В этот период я не считаюсь со своим временем, отдаваясь работе без остатка. Иногда возвращаюсь к родителям поздно, что особенно раздражает не такую уж нежную мать. С тех пор как я начала работать, она забирает мою зарплату, оставляя лишь немного карманных денег. На них не разгуляешься, ведь мне платили 75 сантимов в час как ученице…
Когда по вечерам я подрабатывала и шила костюм, чтобы помочь подруге, мать ворчала и требовала оплатить электричество. Что правда, то правда — мои родители никогда не купались в золоте.
Я родилась в Кетревиль-сюр-Сьен, в Нормандии. В то время мой отец был начальником железнодорожной станции. Свои первые шаги я сделала на вокзале. В том симпатичном домике, о котором осталось мало воспоминаний и который с тех пор заброшен.
Не знаю почему, но когда мне было четыре года, родители переехали в Париж. Это не самое светлое воспоминание моего детства, потому что, тоже не знаю почему, мы оказались в настоящих трущобах в районе Арз-э-Метье. Жили в крошечной комнате. Мы с сестрой спали на другом этаже, в маленькой каморке, которую отец по вечерам запирал на висячий замок. Нас было четверо детей, и жилось несладко.