— Глубже. Не останавливайся.
Она подчинилась, горло сжалось, слюна потекла по подбородку. Он выдернул член, оставив её дышать ртом, потом развернул, уложил на кровать. Простыни смялись под её спиной. Он достал из тумбочки коробочку, ту самую, с дачи. Вибратор, гладкий пластик, холодный на ощупь. Он включил его, низкий гул заполнил комнату.
— Руки за спину. Смотри на меня.
Дарья закинула руки за голову, пальцы вцепились в изголовье. Он раздвинул её бёдра, вставил игрушку во вход, медленно, чувствуя, как мышцы сжимаются, сопротивляются, потом раскрываются. Вибрация пошла по телу, Дарья выгнулась, стон сорвался с губ, глухой, сдавленный. Глеб наблюдал, как её живот напрягается, как соски твердеют, как кожа покрывается испариной. Он убрал игрушку, наклонился, лизнул клитор, чувствуя, как он пульсирует под языком.
— Ещё.
Она закричала, бёдра дёрнулись навстречу. Он вошёл в неё, член скользнул по смазке, заполнил влагалище до упора. Движения стали жёсткими, азартными, каждое толчок высекал влажный звук. Он бился в неё, чувствуя, как стенки сжимаются, как жар поднимается от паха к груди. Дарья кончила первый раз, тело содрогнулось, сок потёк по бёдрам, смешиваясь с потом. Он не остановился, вынул, вставил снова, темп не сбавил.
— Сильнее. Ещё сильнее!
Она повторяла, голос срывался, слёзы выступили на глазах, но она не отворачивалась. Он втыкался глубже, упираясь в шейку, чувствуя, как матка отзывается на каждый удар. Второй оргазм накрыл её волной, пальцы царапали простыни, спина выгибалась дугой. Глеб дышал ровно, контролируя каждое движение, каждое сжатие её мышц. Он знал, что делает. Знал, как довести до края, как заставить кричать.
— Вот так. Кончай.
Третий раз пришёл без предупреждения, тело дрогнуло, судорога прошла по бёдрам, животу, груди. Она рыдала, но не от боли, от переполненности, от того, что контроль выскользнул, оставив только инстинкт. Глеб почувствовал, как сперма поднимается к основанию, как мошонка сжалась. Он ускорился, в последний раз вошёл по самое, застыл, излился внутрь, чувствуя, как жар растекается по венам.
Он вынул член, лёг рядом, откинулся на подушку. Дыхание выровнялось. Дарья лежала неподвижно, грудь вздымалась, слёзы ещё текли по вискам, но губы растянулись в улыбке. В самой сердцевине блаженства, когда тело ещё дрожало, а разум только возвращался, мысль царапнула изнутри, тихая, назойливая: нежным он больше не бывает. Живым его делает только игра. Она закрыла глаза, прогнала мысль, прижалась к его боку, чувствуя, как кожа остывает.
Глеб уже спал. Рука лежала на её животе, тяжёлая, довольная. За окном луна пошла на убыль, свет ложился на паркет бледной полосой. Заноза осталась.
* * *
Глеб спал, отвернув к ней плечо, ровно и глубоко, как спят люди, у которых внутри нет никакой ноющей точки, а тело Дарьи всё ещё гудело — низко, глубоко, отголосками того, что он с ней сделал, — и сон не шёл, будто его вытеснили из неё вместе со всем остальным.