* * *
Вечер опускался на Патриаршие тяжёлым, влажным покрывалом. Первый настоящий снег шёл крупными, ленивыми хлопьями, глуша шаги, трамвайный звон, гул Садового кольца. Они стояли у чёрной кромки пруда. Снег оседал на её тёмных волосах, таял, оставлял мокрые нити на висках. Дарья ёжилась. Тонкое пальто пропускало ноябрьскую сырость, плечи поднимались, дыхание вырывалось белым паром. Глеб расстегнул пуговицы. Снял пальто. Молча набросил ей на плечи. Шерсть легла тяжёлым грузом, подкладка хранила жар его тела, запах табака и старого дерева окутал её, обнимал плотнее любых рук. Она замерла. Воздух между ними сгустился.
Глава 5. Терпкий свет
Ключ провернулся в замке, щелчок прозвучал слишком громко в пустом коридоре сталинки. Глеб отступил, пропустил её вперёд, уже прокручивая в голове отлаженный маршрут: прихожая, библиотека, кухня, эркер. Бутылка «Пино Нуар» стояла на столе ровно сорок минут, чтобы успеть согреться до комнатной температуры. Лампы в гостиной он зажёг заранее, оставив гореть только торшер с зелёным абажуром и бра над диваном. Свет ложился мягко, скрывал потёртости паркета, превращал четырёхкомнатную квартиру в сцену. Он выстроил каждый метр, как режиссёр мизансцену, но пальцы, сжимавшие её пальто, дрогнули. Нерв. Чужое, неудобное ощущение, которое он не приглашал, пробралось под рёбра, устроилось рядом с лёгкими.
Дарья шагнула в библиотеку деда. Тяжёлые дубовые шкафы уходили под потолок, пахло старой бумагой, кожаными переплётами и сухим табаком. Она остановилась у ближайшей полки, сняла перчатку, провела кончиками пальцев по корешкам. Кожа скользила по золотому тиснению, задерживалась на потёртых углах, читала названия вслепую. Глеб наблюдал. Он видел, как подушечки пальцев слегка вдавливали ткань, как ноготь, короткий, без лака, цеплялся за выступ. В голове вспыхнула картинка: эти же пальцы на его груди, скользят по рёбрам, впиваются в плечи, оставляют красные полосы, сжимают запястье, удерживают в неподвижности. Воздух в лёгких стал плотнее. Он сделал шаг ближе, остановился, чтобы не спугнуть момент.
— У тебя тут музей, — она не обернулась, голос прозвучал приглушённо, будто книги впитывали звук.
— Дед собирал. Я только храню пыль.
Она усмехнулась, провела ладонью по столу, стряхнула невидимый налёт. Глеб смотрел на её запястье, на тонкую кость, на вену, бьющуюся ровно и спокойно. Он привык контролировать пространство, расставлять людей по местам, но сейчас стоял в собственной квартире, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Девочка из кордебалета, в дешёвом свитере и потёртых сапогах, уже переписывала его правила.
Кухня встретила теплом батареи и запахом жареного лука. Он налил вино в тяжёлые бокалы, поставил один на широкий подоконник эркера. За матовым стеклом, покрытым инеем, текла Москва-река, чёрная, разрезанная огнями мостов и набережных. Огни плыли, расплывались, отражались в стекле двойным рядом. Дарья села на табурет, обхватила бокал ладонями, грела пальцы. Он разложил сыр, хлеб, нарезал колбасу, двигался чётко, без лишних жестов, но внутри всё сжалось в тугой узел. Он ждал. Ждал, когда она посмотрит на него так, как смотрела в кафе. Ждал, когда маска режиссёра треснет.