Глава 10. Первая трещина
Коньяк плеснул в тяжёлый хрусталь, янтарная волна разбилась о стекло, оставив на стенках медленные потёки. Глеб поставил бутылку на дубовый стол, пальцы скользнули по её запястью, притягивая ближе. Дарья подалась навстречу, плечи всё ещё сжаты, дыхание сбивчивое, как после долгого прогона у станка. Он убрал прядь волос за её ухо, чувствуя, как кожа под подушечками дрожит, как пульс бьётся у основания шеи.
Ты обиделась.
Утверждение повисло в воздухе, тяжёлое, не требующее ответа. Он поднёс стакан к её губам, заставил сделать глоток. Коньяк обжёг горло, Дарья выдохнула, и этот выдох стал первым признаком капитуляции. Она прижалась лбом к его груди, пальцы вцепились в ткань рубашки, костяшки побелели. Глеб погладил её по спине, ладонь скользила по позвонкам, выстраивая знакомую цепь. Он знал этот механизм. Знал, где нажать, чтобы пружина разжалась.
Брось. Я дразнюсь, потому что ревную тебя даже к театру.
Он произнёс это ровно, без извинения, без сглаживания углов. Дарья подняла голову, глаза блестели, в них плескалось облегчение, смешанное с благодарностью. Она кивнула, губы дрогнули в улыбке, и он почувствовал, как напряжение покидает её тело, уступая место покорности. Он подхватил её под локоть, повёл по коридору. Паркет скрипнул под их шагами, старый, предательски громкий звук, эхом отразившийся от стен сталинки. В спальне зеркало в тяжёлой раме поймало их отражение: он высокий, сухой, с седеющими висками, она — сбитая, жадная до прикосновений, с распахнутыми глазами.
Глеб расстегнул её платье, ткань сползла по плечам, обнажая ключицы, потом грудь. Он целовал медленно, выверяя угол, но губы скользили по коже без жара. Руки гладили бёдра, живот, поясницу, двигались по отработанной схеме, как будто он читал список. Взгляд ушёл поверх её плеча, задержался на тёмном стекле окна, где отражалась Москва-река и редкие огни набережной. Дарья замерла. Она почувствовала это кожей, как танцовщица чувствует пустоту в руках партнёра, когда тот ведёт по инерции, не слыша музыки. Она прикрыла глаза, списала на усталость, на вино, на собственный страх потерять этот вечер. Глеб заметил, как её дыхание стало поверхностным, как пальцы перестали искать его кожу, но не остановился. Он продолжал гладить, целовать, двигаться по привычному маршруту, пока тело не начало требовать настоящего.
Она сама потянулась к нему, пальцы нашли пуговицы его рубашки, расстегнули, обнажили грудь. Губы коснулись его уха, дыхание стало горячим, прерывистым.
— Замри. Не двигайся.
Шёпот, взятый из их дачного языка. Глеб дёрнулся. Глаза вернулись к ней, сфокусировались, зрачки расширились, поглощая свет лампы. Пальцы впились в её талию, хватка стала жёсткой, почти болезненной. Он развернул её к зеркалу, прижал спиной к холодному стеклу.
— На колени.
Голос прозвучал ровно, без тени утренней рассеянности. Дарья опустилась, колени коснулись дубового паркета. Он расстегнул ремень, молния поползла вниз, член вырвался на свободу, тяжёлый, набухший. Она взяла его в рот, язык обвёл головку, слизывая предсемя. Глеб застонал, пальцы впились в её волосы, задавая ритм.