В субботу он принёс пакет из ЦУМа. Дарья развернула шёлк цвета спелой сливы, провела ладонью по ткани, подняла на него глаза. Глеб кивнул в сторону спальни. Она вышла через минуту, платье облегало бёдра, сползало с одного плеча, открывало ключицы. Она крутанулась, ткань взвилась, упала. Глеб подошёл, поправил бретель, провёл пальцем по линии шеи.
— Не носи больше это самарское тряпьё. У тебя шея Модильяни, зачем её прятать?
Она улыбнулась, щёки порозовели. Он видел, как она примеряет новую себя, как примеряет новую жизнь. В его сознании всплыло слово «редактировать». Он вычёркивал лишнее, оставлял главное. Она расцветала под его взглядом, тянулась к солнцу, которое он для неё включал. Лепка шла по плану. Материал поддавался.
Апрельское солнце резало шторы, ложилось полосами на простыни. Дарья уже сидела на нём верхом, колени упирались в матрас по бокам его бёдер, спина прямая, грудь покачивалась в такт движениям. Соски тёрлись о воздух, тёмные, набухшие. Глеб обхватил её сиськи ладонями, большие пальцы нашли соски, сжал, покатал. Она запрокинула голову, горло вытянулось, рот приоткрылся. Он смотрел, как её ягодицы сжимаются, как пизда скользит по его члену, как половые губы раздвигаются, принимая головку, как сок течёт по внутренней стороне бедра. Она задавала ритм, быстрый, точный, балетный. Бёдра бились о его таз, кожа потела, пахла молоком и её естественным запахом. Глеб лежал, руки скользили по рёбрам, пальцы впивались в мягкие бока. Он не торопил. Он ждал. Она знала, что делать. За эти месяцы он научил её не бояться собственного тела. Она наклонилась, волосы упали на его грудь, губы нашли его сосок, язык облизнул, прикусил. Дыхание сорвалось. Она ускорила движения, член входил глубже, терся о клитор, вызывая спазмы. Глеб видел, как её глаза закатились, как веки дрогнули, как рот открылся в беззвучном крике. Потом звук вырвался. Громкий, чистый, без стеснения. Она кончила, тело дёрнулось, мышцы пизды сжались, выжали из него пульсацию, потекла по члену, обожгла кожу. Глеб стиснул зубы, вложил в неё всё, кончил вслед, чувствуя, как жар разливается по животу. Он погладил её по мокрой спине, пальцы перебирали позвонки. В голове щёлкнул счётчик. Ещё один. Он сделал её телу голос. Она научилась кричать. Он записал это в свой актив, как выученный урок, как доказательство мастерства.
На рабочем столе лежал ноутбук. Экран погас, крышка закрыта. Файл «Терпкий свет» не открывался с декабря. Глеб смотрел на чёрный прямоугольник, на отражение собственных глаз. Жизнь интереснее текста. Он произнёс это вслух, попробовал на вкус. Почти не соврал. Дарья спала рядом, дышала ровно, грудь поднималась, опускалась. Он накрыл её плечо одеялом, поправил край. В комнате пахло сексом, кофе и шёлком. Он сидел, слушал её дыхание, считал удары её сердца. Спектакль шёл по плану.
* * *
Зал музыкального театра был мал, обшарпан по краям, с бархатом кресел, вытертым до основы тысячами локтей, с люстрой, которая давала света ровно столько, чтобы напомнить о великом Большом и тут же выдать собственную провинциальность, — и Глеб, опустившись в кресло седьмого ряда, положив программку на колено, чувствовал себя ценителем, забредшим на дегустацию к неумелому виноделу ради одной-единственной бутылки, спрятанной в конце линейки. Оркестр вступил нестройно, занавес пошёл в стороны, и на сцену выплыла линия кордебалета — двенадцать одинаковых девушек в белом, двенадцать одинаковых наклонов головы, двенадцать пар ног, вытянутых в одну диагональ, — и он нашёл её мгновенно, третьей слева, безошибочно, как язык находит больной зуб, как глаз выхватывает знакомое лицо в толпе за секунду до того, как разум успевает его назвать.