Она стояла, и он видел, как в ней что-то оседает, как оплывает изнутри, и это было почти красиво — то, как гаснет свет в человеке, если знать, куда смотреть.
— Это моя мечта, — сказала она тихо.
Глава 9. Полнолуние
Июльская электричка качалась на стыках, и солнце резало купе полосами, которые ползли по Дарьиным загорелым коленям, оставляя на коже тёплые, золотистые отсветы. Глеб положил ладонь на её бедро, чувствовал, как под тонкой, почти прозрачной кожей пульсирует вена, и смотрел, как за окном мелькают сосны, дачные заборы, выцветшие вывески, превращающиеся в размытые пятна скорости. Дарья прижалась щекой к стеклу, ресницы слиплись от жары, губы чуть приоткрыты, и в этом простом, не театральном покое он поймал себя на мысли, что впервые за много месяцев не хочет ничего придумывать, а только смотреть, как она дышит, как поднимается и опускается её грудь, как пальцы лениво перебирают край сумки.
Ключи друзья оставили в почтовом ящике, дом встретил их запахом старой сосны, пыли и пересохшего мха на крыльце. Глеб распахнул окна, выпустил спёртый воздух, пока Дарья бросала сумку на диван и тут же тянулась к нему, целуя в ключицу, в шею, в уголок рта, жадно, по-летнему, без вчерашних обид и театральных масок. Река в тот день стояла тёплая, мутная от водорослей, и они вошли в воду, не раздеваясь на берегу. Глеб стоял по пояс, смотрел, как она отплывает, как мокрые волосы прилипают к лопаткам, как ткань купальника обтягивает ягодицы, когда она ныряет и выныривает, отфыркиваясь, смеясь над собственной неуклюжестью. Потом она вышла на песок, стянула мокрый лифчик, бросила его в траву, и солнце легло на её грудь, на тёмные соски, на плоский живот, и Глеб почувствовал, как внутри у него натягивается та самая струна, которая всегда вела его к ней, только теперь к ней добавилась новая, тихая тяжесть в паху, предвкушение чего-то, чему он ещё не нашёл названия, но уже знал, как это будет звучать.
Гроза пришла к вечеру, тяжёлая, низкая, и первый удар грома заставил дребезнуть стёкла в рамах. Они лежали на продавленном матрасе в дальней комнате, где пахло сыростью и её потом, и дождь барабанил по жестяной крыше, заглушая всё, кроме их дыхания. Глеб вошёл в неё медленно, чувствуя, как пизда сжимается вокруг члена, как горячо и влажно внутри, как её бёдра сами подаются ему навстречу, и он двигался, слушая, как она стонет, как пальцы впиваются ему в спину, оставляя мокрые следы, и в какой-то момент, когда её дыхание сбилось, а взгляд стал расфокусированным, он перехватил её запястья, свёл над головой и прижал к деревянной спинке кровати.
— Замри. Не двигайся.
Он сказал это тихо, почти шёпотом, и почувствовал, как под его ладонями дёрнулись её сухожилия. Дарья распахнула глаза, зрачки расширились, в них метнулась паника, та самая, что он видел у станка, когда педагог кричал на весь зал, но паника длилась секунду, ровно столько, чтобы мозг просчитал варианты, и она выдохнула, расслабила плечи, позволила ему держать её. Глеб смотрел на неё сверху, как режиссёр на актрису во время первой читки, отмечая каждый микроскопический сдвиг в теле, каждую дрожь в икрах, каждый вздох, и внутри у него закипало что-то тёмное, сладкое, запретное, от чего кровь стучала в висках сильнее, чем дождь по крыше.