Партнёр подошёл к Дарье, поставил ладони ей на талию и бёдра, поднимая в поддержку. Движения оставались механическими, отработанными до автоматизма, и она привычно отметила про себя, что мужские руки для неё всегда были инструментом, ни разу — лаской.
— Спина прямее, Смирнова, ты не мешок с мукой!
В голове мгновенно отозвался голос Регины Аркадьевны, сухой, как треск дерева: сцена не для тех, кого жалеют. Дарья втянула живот, выпрямила позвоночник, позволяя партнёру перебросить вес, и мышцы спины напряглись под кожей, превращаясь в стальные пружины. Глеб наблюдал, как её пальцы вытягиваются в линию, как дыхание сбивается, но взгляд остаётся холодным и цепким, и он чувствовал, как собственное тело реагирует на эту дисциплину, на эту готовность терпеть, ломать себя ради формы.
Музыка оборвалась на фальшивой ноте. Дарья опустила ногу, вытерла лоб тыльной стороной ладони и посмотрела на солистку, которая пила воду у зеркала, не обращая внимания на кордебалет. Дарья загадала к весне попасть во второй состав вариации. Мечта висела в воздухе, конкретная, живая, требующая крови и пота.
Глава 4. Город для двоих
Букинистический на Мясницкой пах клеем, старой бумагой и временем, которое оседало на корешках тонким слоем пыли. Глеб провёл пальцем по зелёному переплёту, остановился, раскрыл книгу, и страницы хрустнули, выпуская затхлый воздух дореволюционной типографии. Он не спросил разрешения, просто придвинулся, и его плечо коснулось её плеча, заставив шерсть пальто едва слышно шаркнуть.
— Читаю.
Голос заполнил узкий проход между стеллажами, низкий, ровный, отмеряющий слоги, как метроном. Он читал про анатомию прыжка, про выворотность, про то, как тело должно ломать себя ради идеальной линии, и Дарья стояла, не переводя дыхания, чувствуя, как его тёплое дыхание касается её виска, как по позвоночнику ползёт мурашка, а внизу живота собирается тяжёлое, незнакомое тепло, которое она не умела назвать. В её словаре существовали только «тянет», «ноет», «терпи», а это новое ощущение пугало своей мягкостью, своей требовательностью. Глеб закрыл книгу, его пальцы задержались на обложке, касаясь её руки.
— Тебе это знакомо.
— Знакомо.
Она отвела взгляд на пыльную полку, пальцы ног в ботинках сжались, привычно вспоминая боль станка, а тепло внизу живота не уходило, оставаясь тлеющим углём под рёбрами. И этот уголёк был совсем не тот, что тлел в театре, где шептались о сокращениях, где кордебалет редел, как осенний лес, где Лев Семёнович стучал карандашом по пюпитру, не глядя в зал, и девочки в чёрных купальниках замирали в ожидании. Вечером, когда соседка по комнате, Лена, постучала в косяк, держа в руках квитанцию, Дарья кивнула, достала из кармана смятые купюры, которые холодила ладонь, пока она шла по коридору.
Бульвары лежали под снегом, фонари горели жёлтым, размытым светом, а Глеб шёл рядом, не ускоряя шаг, рассказывая про переулки, про дома, помнившие ещё купцов, и цитировал стихи, не напоказ, а будто вспоминал вслух, пробуя слова на вкус, позволяя им растворяться в морозном воздухе.