От столика к столику беседа всё круче, жесты шире. Здесь война прекрасна и проста. Конечно, она закончится победой, но всё тот же вопрос остаётся без ответа. Чем занимаются американцы? Когда же они высадятся в Провансе?
На этой террасе, согретой заходящим солнцем, отлично видно бирюзовое море, и трудно поверить в то, что на другой его стороне война, страдания и смерть творят своё страшное дело. Кто-то притворяется, что не ведает, слишком мало знает о происходящем. Некоторые надевают маску салонных заговорщиков, нашептывают слухи, альковные секреты, которые никто не должен бы слушать, но все слушают с видом гурманов, стараясь скорее оценить значительность рассказчика, чем качество его информации. Тот, кто узнаёт что-то раньше других, верит в то, что у него в руках все нити власти. Есть и такие, кто, будучи несчастными клоунами человечества, разыгрывают «жестокие» мелодрамы, оставаясь жалкими лакеями судьбы, которая сильнее их всех.
Он смотрит на них, но не видит. Он слушает их, но не слышит. Они напоминают ему тех деловитых и самоуверенных персонажей, которых с презрением и даже ненавистью Антуан наблюдал в гостинице «Парк» в Виши, они заставляли его вспомнить тех клопов Истории, которых он встречал в Нью-Йорке, где они суетились в поисках путей в коридоры власти, в мечтах уже видели себя там, всегда были готовы мчаться и ползти туда, делить крохи, брошенные ничтожными чиновниками. А ведь завтра эти негодяи, которыми они были и остаются всегда, эти верные служители государства, рабы Минотавра, раболепные и заискивающие, заполонят коридоры власти, будут чем-то заниматься, что-то переделывать, никогда не задавая вопросы своей совести.
Звон льда прогнал его грустные мысли. В бокалах разлилась анисовка. Пузо графинов с водой украшает нежная испарина. В хрустальных шейках графинов струя воды смешивает свою светлую юбку с белоснежным платьем анисовки и превращается в мутное пойло.
Подобные же споры ведутся об ответственности за войну, о тех, кто предал, и тех, кто остался верен. Кому, чему? Для одних, именно Петен воплощает легитимность Франции, разгромленной, но живой, которую следует защитить от ещё более страшного разгрома. Для остальных, надеяться надо на Лондон. Для одних, смелость — это считать своим долгом остаться во Франции. Для остальных, смелость в том, чтобы пребывать в ссылке. Кто прав? В чём заключаются наилучшие намерения, если они извращаются, смешиваясь со страданиями. Что делать с истиной?
Споры вспыхивают то за одним столиком, то за другим. Насколько же просто критиковать, запрещать, демонстрировать с возмущением своё искреннее неодобрение, попивая спокойно свой аперитив под небом, которое уходящее солнце раскрасило длинными охровыми, фиолетовыми и пурпурными стрелами. Каждый высказывается темпераментно или сдержанно, беспристрастно или страстно, чуть ли не шёпотом, но чаще всего категорично, обрушивая на всех истину, которая может быть лишь истиной, и всё равно это неизменно монологи, в которых преобладают страх и опасения, несостоявшиеся надежды. Это в равной степени призывы к помощи, когда жаждут услышать в этих спорах слово или фразу, которые унесут прочь сомнения и восстановят уверенность в будущем, которое не будет у них общим.