— Он мой, — повторил Ерохин, уже стоя над лежачим. — Я его третий двор веду. Второй раз не взорвется. — Он пнул раненого под ребра.
— Ведешь ты, а положил его я. — Сафин автомат не опустил. — Пуля чья? Вот и зачет чей.
— Пуля! — Ерохин сплюнул в снег. — Я в него от бедра полрожка высадил, а толку? Все срикошетило. А тебе просто повезло.
— Хватит уже, — рявкнул Дубов. — Ерохин, отвали, на! Ты глухой?
Лежачий на этом слове дернулся и подтянул под себя колено. На него никто не посмотрел.
Дебилы, блин! Знали бы они, что происходит: цыпленок табака и шашлык делят пирожное, не зная, что они сами еда.
— Первый, прием, — Сомов держал рацию у рта. — Тут Шестой с Пятым сцепились, а австралиец еще живой.
— Слышу, — сказала рация. — Зачет тому, кто стрелял. Шестой, добей и не тяни. Время идет.
Ерохин перехватил нож поудобнее. Человек лежал между ними в розовеющем снегу и слушал, как его делят.
Врать не стану — я не решал. Несколько месяцев практически каждый вечер я повторял одно и то же: подходил к обреченному и протягивал руку. Израильтяне, арабы, испанцы, вьетнамцы, казахи, таджики и бог весть кто еще. Тридцать шесть человек за один вчерашний день.
Под «Ветром» я выскользнул из-за забора, уверенный, что эту потрепанную шестерку легко положу. Долбанул Ерохина «Нагибатором» — того отбросило прямо на микроавтобус строителей, и его начало колбасить: «Цепная молния» прокатилась по нему и пошла гулять по подельникам. Я встал над лежачим и отправил ему приглашение в клан.
Фаза Сведения: прием в клан недоступен.
Серая, вежливая строка висела перед глазами. Здесь нельзя спасти. Инструмент, который мне дали вчера, — принял в клан, значит, вычеркнул из урожая, — здесь не работал. Тогда я просто протянул руку.
Лежачий уставился на меня глазами загнанного зверя. Подтянул колено, подтолкнул себя локтем, протягивая руку, резко сместил ее — и всадил мне ледяной клинок под ребра.
Лед чиркнул о доспех, «Поглощающий щит» выпил удар досуха — индикатор щита мигнул и погас. Я отступил на шаг. Он стоял на одном колене, из руки тянулся обломанный ледяной клинок, и в глазах у него не было ни злобы, ни безумия. Ему обещали все, что накопил убитый им участник. Я был участником. Я сам сунулся. Все.
Додумать я не успел. Пахомов уже устроился в доме, где-то на верхнем этаже. Я активировал «Ветер» и шагнул в сторону, уходя с линии огня, и обе предназначенные мне пули достались Уилбуру.
Участников: 80.
Первый килл. Пора забывать о милосердии. Не просят — не делай. Это мне урок.
Следом пришла нормальная в этой ситуации злость, и я ей обрадовался, скрипнул зубами. Она поможет убивать.
Загонщики уже заныкались и переключились на меня, но поздно: я юркнул за забор, замер на миг, прислушиваясь к рациям.
— Первый, ты видел? Что это за хрень? Навь? Йети?
— С битой — йети? Враг в маскировке. За ним, на!
Затрещала рация, и голос прохрипел:
— На этого все должно действовать. Пятый, ты ранен?
— Заткнитесь! Он нас слышит. За ним!
Убегать смысла не было — на снегу я оставлял следы. Раз след не спрятать — пусть работает: я поведу, они пойдут. Двор-каре я приметил еще на подходе — старый дом охватывал его с трех сторон, четвертую запирал ряд железных гаражей. Вход один — сквозная арка, узкое горло, где двум машинам не разъехаться. Мышеловка с глухими стенами — вопрос только, на кого она захлопнется.