Паника, более заразная, чем сам вирус, охватила человечество. Государства, ещё вчера кичившиеся своим могуществом, одно за другим захлопывали границы, словно створки гигантской раковины, пытаясь спрятаться от неизбежного. Останавливались заводы, чьи трубы ещё недавно коптили небо, жизнь замирала, и некогда шумные, полные суеты мегаполисы погружались в гнетущую, противоестественную тишину. Улицы, по которым теперь ветер гонял лишь мусор и обрывки старых газет, стали похожи на декорации к фильму о постапокалипсисе. Люди, запертые в своих домах, словно в добровольных склепах, с животным ужасом приникали к экранам, ловя каждый новый выпуск новостей. Они ждали чуда — прорыва, вакцины, внезапного исчезновения болезни, — но чудо, как это всегда и бывает, не спешило являться на зов отчаявшихся.
Учёные по всему миру, объединенные общей бедой, но разобщенные рухнувшей логистикой, лихорадочно искали ключ к спасению. Они работали на износ, забывая о сне и еде, но все усилия пока разбивались о дьявольскую природу «Геймини». Вирус оказался феноменально живучим и, что было самым страшным, мутировал с пугающей скоростью, на шаг, а то и на два опережая любые, самые передовые разработки. Стоило лишь в лабораторной чашке забрезжить надежде, как вирус менял свою структуру, делая труд десятков специалистов бесполезным. Ситуация осложнялась катастрофической нехваткой ресурсов: медицинские учреждения, превратившиеся в переполненные бараки для умирающих, задыхались без лекарств, элементарных средств защиты и даже чистого кислорода. Врачи, сами балансирующие на грани инфицирования, работали сутками, и их глаза, выглядывающие из-под масок и защитных очков, выражали уже не профессионализм, а бездонную, вселенскую усталость и отчаяние.
По мере того как кривые смертности на графиках неумолимо ползли вверх, менялось и само общество. Отчаяние, словно ржавчина, разъедало души. Одни, ослепленные гневом и болью потерь, винили во всем правительства, которые, по их мнению, действовали слишком медленно, слишком нерешительно, разбазаривая драгоценное время и средства, которых все равно не хватало. Другие, напротив, искали утешение в религии, истолковывая происходящее как предсказанный апокалипсис, как кару небесную за грехи человечества, и молились уже не о спасении жизни, а о прощении душ.
Но даже в этом аду, среди нарастающего хаоса и воя сирен скорой помощи, оставались те, кто не позволил пламени надежды погаснуть окончательно. Небольшие, разрозненные группы учёных, ушедших в подполье, чтобы их исследования не стали жертвой бюрократии или паники, продолжали свою работу в самодельных лабораториях. Они напоминали подпольщиков во вражеском тылу, но их оружием были микроскопы и секвенаторы. Ими двигала не жажда славы, а упрямая, почти иррациональная вера в то, что разум способен одолеть хаос, что рано или поздно в этой смертельной гонке им удастся найти уязвимость «Геймини». Их самоотверженность и тихое, непоказное упорство давали миру слабую, едва теплящуюся, но всё же надежду на то, что светлое будущее, где человечество сможет вернуться к нормальной жизни, не является миражом.