Илеара замерла на месте. Оторопело смотрела в чуть прищуренные глаза инкарна. А потом вдруг рассмеялась. Впервые за последние дни. И смех этот словно размыкал стальные обручи, стягивающие её грудь — так казалось.
Дехаар глядел на неё с лёгким и притворным осуждением, и от этого было ещё смешнее.
— Ты знаешь, что о таких вещах не принято говорить вслух? — спросила Илеара, когда они отошли от руин моста.
— Знаю, — кивнул инкарн и добавил: — Но мне плевать. Могу пообещать тебе соблюдать эти глупые приличия только при выходе в свет.
— Глупые? — хмыкнула Илеара.
— Абсолютно, — неожиданно серьёзно ответил Дехаар. — Вы не стыдитесь рассуждать о Шелхорим, о том, как жила и как погибла прежняя цивилизация. Вы украшаете свои гостиные мозаикой из осколков посмертных урн. Вы восторгаетесь и ужасаетесь вслух давно умершим вещам, о которых не имеете никакого представления. Но вам неловко говорить о ваших телах? Которые вы знаете, которые живут сейчас? Это глупость и лицемерие.
Илеара пожала плечами. Спорить не хотелось. Дехаар отчасти прав: слишком много рассуждений об Ассарим, слишком демонстративное поклонение и восхищение, подающееся как обязательный аперитив в салонах и гостиных. Но правда в том, что никто ничего толком не знает об ушедшем народе. Однако в обществе принято быть «знатоком» истории тех, кто историю оставил только в виде противоречивых и сумбурных легенд и узоров на руинах и осколках посуды.
И иногда — в шёпотах. Обрывках видений. Очень-очень редко. И странно. Но про это говорить не хотелось тоже.
— Ты красиво смеёшься, — заметил Дехаар, когда они спустились по широкой лестнице к Торговому кварталу.
— Только не говори: «Жаль, что редко», — ответила Илеара. — Это пошло.
— Не буду, — улыбнулся он. — Ты начинаешь обучать меня, Пастырь, да? Как себя вести? Это хорошо.
Илеара с подозрением покосилась на него, но выражение лица инкарна было вполне невинным.
Они прошли мимо улицы Пяти Огласителей — древней, мощёной не по правилам нынешнего строительства, а в ритме Ассарим, где каждая седьмая плита была чуть больше и звенела под ногами, если наступить на неё ближе к левому уголку. На этой улице любят играть дети Верхнего города, прыгая по плитам так, чтобы выбивать подобие мелодии.
На углу, у светового столба, стояла женщина-Пастырь, а рядом — равнодушный инкарн, привалившийся плечом к стене дома. Пастырь чертила глиф шасмарри прямо в воздухе — ритуальные линии складывались в сияющий узор и затем втягивались в столб. В этом ритуале не было ничего особенного. Подпитка энергией. Рядовое обслуживание уличных фонарей. Тоже магия Плана — бытовая, подчинённая, одетая в униформу. Привычная. Та, без которой люди уже не способны жить. Не способны отказаться от комфорта. Да и к чему?
Илеара замедлила шаг. Свет шасмарри был мягким, тёплым, но с каждой вспышкой по её коже пробегала едва уловимая дрожь — словно Печать на предплечье отзывалась на свет, а где-то под рёбрами начинался тот самый глухой зуд, к которому Илеара пока не могла привыкнуть.
Но что-то чувствовало её, так же как она — зуд за рёбрами. Как будто План — даже здесь, на обычной городской улице — знал, кто она — Илеара Вальмерон. Пастырь второй категории. И План приветствовал её.