Я плохо помнила, как выбиралась к городу. Я шла в Трабастан, как на эшафот. Пока я жила в лесу, то, бывало, подходила к окраинам, или же просто стояла на опушке, откуда город казался мне серым каменным чудовищем, таившим в себе смутную угрозу. Чёрный дым из фабричных труб над западной частью только усиливал это впечатление, и редкие вкрапления ярких красок не помогали унять смутную тревогу на душе. Элихана не запрещала мне никуда ходить — но я не могла заставить себя вернуться даже ненадолго.
Однако в тот день, когда я покинула лес, Трабастан принял меня, и как-то сразу же, с первого шага по его мостовым, я почувствовала, что дома. Снова дома. Районы, цветные прозвища которых словно насмехались над общей серостью, ложились мне под ноги старыми булыжниками и пробивавшейся между ними травой, изогнутыми спинами мостов, мелкими камешками редких скверов. И я узнавала каждый этот камешек и каждый мост — и они тоже узнавали меня. И на сердце становилось легче.
— Любимые улицы излечили меня от хандры. Как-то очень быстро, я сама не ожидала. И вместо потерянности пришло острое желание жить по-новому. Исполнять мечты…
— Ты поэтому украла шкатулку?
Вопрос Дольна не таил в себе ни насмешку, ни осуждение. Только спокойный интерес. Поэтому я тоже ответила спокойно:
— Нет, меня попросил об этом мой друг. Тот, который спас меня тогда. Я не могла ему отказать. А когда вернулась с пустыми руками, наша дружба закончилась. Он решил, что я слишком осторожничаю, или зазнаюсь… С тех пор я одна.
Я неловко усмехнулась: фраза прозвучала как-то беспомощно, и как будто я жалела сама себя.
На моё плечо легла тяжёлая тёплая ладонь.
— Ты не одна, — покачал головой Дольн. — Теперь ты не одна.
И выражение лица у него при этом было такое, какого я никогда прежде не видела. Он не притворялся, не ломал передо мной очередную комедию, пытаясь втереться в доверие, а потом использовать. Мой рассказ затронул в нём что-то живое, сидевшее так глубоко, что раньше оно было мне не видно — а теперь вдруг проступило сквозь привычную маску.
И я как-то сразу поверила, что действительно не одна.
И вдруг поцеловала его. Зачем-то.
* * *
Я пыталась что-то анализировать на следующее утро. Оно для меня началось очень рано, ещё, кажется, до рассвета. Хотя заснула я около двух часов ночи.
Странно, но особенно хорошо мне запомнилось то, как я шла по лестнице. Погружённый в темноту дом вслушивался в мои осторожные шаги, и не было в моей жизни пути дольше, чем этот. Я почему-то боялась, что из темноты на меня вдруг вынырнет диу Сатар или Тарвета. И спросит, что я делала у Дольна в такой поздний час.
Да. Из всех впечатлений о прошедшей ночи это было самым ярким: подъём по лестнице.
Разве так должно быть?
Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и прислушивалась к своему телу. Что-то в нём должно было измениться. И поначалу я даже это чувствовала. Но сейчас…
Вроде бы всё как обычно. Всё так, как будто я не сходила с ума несколько невозможных минут.
А ведь был, был момент, когда можно было всё остановить, пожелать спокойной ночи и уйти. Несомненно, наша жизнь всё равно не была бы прежней — но всё-таки не до такой степени.