Карл Генрихович обернулся на скрип полозьев и поспешил спуститься с крыльца. Женщина низко поклонилась.
— Доброго дня, барышня.
— Авдотья Егоровна, — подсказала мне Марфа негромко. — Вы знакомы.
— Добрый день, Авдотья Егоровна. — Я наклонила голову.
В приоткрытой двери появилась любопытная детская мордочка — мальчишка лет семи. Одет он был непривычно аккуратно для ребёнка — вязаная безрукавка поверх рубашки, застёгнутая на ряд деревянных пуговиц, и толстые вязаные гетры до колен.
— А ну, кыш обратно, застудишься! — прикрикнула на него Авдотья Егоровна, не оборачиваясь, будто у неё были глаза на затылке.
Мальчишка юркнул обратно в дом, и почти сразу же появился в окошке первого этажа, только на этот раз не один. Прежде чем выглянуть, он подсадил на подоконник девочку помладше.
Я не удержалась от улыбки.
— Мои сорванцы, — чуть смущённо объяснил Карл Генрихович, проследив за моим взглядом.
— Славные, — похвалила я, ничуть не покривив душой. — А я сейчас в «Светопись» еду.
— Ой, что ж вы не предупредили. А если б я сей час на крыльцо не вышел? Приехали бы, а там никого.
— Марфа Григорьевна предупредила, что вас раньше полудня не будет, так что я бы просто погуляла. А вы теперь туда?
— Да, как раз в «Светопись» собрался.
— Так поедемте вместе.
Карл Генрихович смущённо оглянулся на жену. Авдотья махнула ему рукой, езжай мол. Фотограф забрался в наши сани и, осторожно ступая, чтоб никого не потревожить, устроился напротив Марфы.
— Екатерина Павловна, — сказал он, едва сани тронулись, — фонарь красный, что вы передали при прошлой встрече — вещь настолько полезная, что словами не передать. Не нужно теперь каждый раз беспокоиться, что ткань соскользнёт, и снимок засветится. Премного благодарен.
— Я всего лишь исполнила волю Павла Александровича, — ответила я. — Фонари были готовы, ещё в прошлом марте. Просто я узнала об этом только на днях.
— Фонари? — переспросил он.
— Фонари, — подтвердила я. — Один я себе оставила.
— Стало быть вы всерьёз решили заняться этим делом, — произнёс Карл Генрихович с утвердительной интонацией.
Отрицать было бы странно, тем более что и реактивы я у него уже взяла, и вопросов к нему набралось немеряно. Подобные вопросы барышни из любопытства не задают. Поэтому я ответила просто.
— Всерьёз. Шубину дело не уступлю.
— Я помню наш последний разговор. Выспрашивать ни о чём не буду, хотя оно, конечно, любопытно, но любую помощь, что в моих силах, готов оказать.
— За тем и еду сейчас к вам.
Дальше мы ехали молча.
Сани не лучшее место, чтобы задавать вопросы: уличный шум, скрип полозьев, покрикивания нашего извозчика на тех, кто пытался перебежать улицу и на коллег. Я отложила разговор до «Светописи». Время у меня было, потому что все процессы я запустила, и все они были долгоиграющими: кости вываривались, эмульсия сохла.
Немецкая привела нас на Соборную площадь. Служба в соборе тоже успела закончиться, и площадь заполонили кареты, сани и просто пешеходы. Наш извозчик придержал лошадь, аккуратно вклиниваясь в этот неспешный поток.
Я бездумно принялась вглядываться в лица, пока не показалось, что вижу Соню. Только тогда я опомнилась, подняла повыше воротник и постаралась отвернуться от толпы.