— То есть вы пришли в мою «Светопись» не для того, чтобы удержать Анастасию Михайловну от опрометчивого шага, — задушевным голосом продолжила я уже по-русски, — а чтобы оскорбить меня и дело моего отца ради пустого развлечения.
Прямота — ещё одно оружие. Люди нередко тушуются в ответ на хамство и пытаются сгладить ситуацию, делая вид, что не поняли смысл слов. Это не про меня.
— Оскорбить? — баронесса начала злиться. — Я всего лишь высказала своё мнение. Здесь нет даже нормального фона.
— Бесценное мнение, — произнесла я саркастическим тоном. — Только фон для портрета не главное. Хороший портрет должен передавать душу человека.
У Амалии непроизвольно дёрнулся глаз, в то время как Зарецкая за моей спиной тихонько хмыкнула, прежде чем вмешаться в нашу великосветскую беседу.
— Amalia, ton jugement est trop dur (Амалия, твоё суждение слишком резко), — безупречно ровным тоном произнесла графиня и обратилась ко мне. — Я с удовольствием закажу портрет в вашей «Светописи», дорогая Екатерина Павловна. У меня остались приятнейшие воспоминания и чудесные дагеротипы из моего детства.
Я отступила в сторону, чтобы видеть лица обеих.
Графиня лучилась доброжелательностью, в искренность которой я не верила.
В то же время у баронессы, получившей замечание, выступили желваки на скулах. Она открыла было рот, чтобы добавить ещё что-то, но Анастасия Михайловна сделала рукой едва заметный жест, и челюсти её компаньонки захлопнулись. Примерно так хозяйка успокаивает хорошо выдрессированную собачку.
— В таком случае, Анастасия Михайловна, я сама сделаю ваш портрет, и это будет мой подарок по случаю нашего знакомства.
— Очень любезно с вашей стороны. — Графиня величественно наклонила голову.
— Карл Генрихович, — обратилась я к фотографу, — не могли бы вы мне помочь?
— Подготовить фон?
— Белый, — кивнула я и увидела, как синхронно взметнулись вверх брови обеих дам.
— И пластину целую, — добавила я. — А я пока свет выставлю.
Я обвела взглядом мастерскую, прикидывая. Тут не было ни вспышки, ни софтбоксов — только то, что есть под рукой. Всё же портретная съёмка во все века подчиняется одним и тем же законам, а значит, я справлюсь.
— Сюда, пожалуйста. — Я указала Анастасии Михайловне на стул.
Свет из окна падал широко и ровно. Но одной стороны было мало. Тени на другой половине лица выходили слишком резкими, проваливались в черноту, а мне хотелось вытащить из графини воздушность — ту самую лёгкость и нежность, которая просто обязана быть в женщине этого века — ну если судить по прочитанным романам.
Хотя… часть иллюзий у меня уже развеялась.
На этот раз я выбрала не раму с натянутым полотном, а закреплённую на деревянной треноге выбеленную фанеру.
Карл Генрихович помог мне перетащить её поближе и скрылся в мастерской.
Я немного передвинула допотопное сооружение, и фанера встала так, как нужно. Отражённый свет смягчил тени, не убирая их полностью.
Рама с полотном, впрочем, тоже пригодилась, бросив блик на волосы и этим создав объём.
Я отступила на шаг, прищурилась. Ну надо же. Выбеленная фанера, полотно и небо за окном — а эффект почти как в нормальной студии.