Глава 1. Единственный шанс
Когда я вошла, Дмитрий Александрович поднял голову, и я как-то сразу поняла, что встреча с Шубиным ничем хорошим не закончилась.
— Садись, Катя, — сказал дядя и тяжело вздохнул. — Разговор с Фёдором Степановичем вышел… непростой.
Он замолчал, а я смотрела, как он то переплетает пальцы, то разжимает их и начинает поправлять и без того ровно сложенную стопку бумаги перед собой.
Я опустилась в кресло напротив, ощущая, как волна озноба прокатывается по моей спине. Хотелось задать наводящий вопрос, чтобы узнать, наконец, что произошло, и одновременно я боялась услышать ответ.
Дядя снова вздохнул и начал издалека:
— Насчёт предупреждения об отказе в аренде за три месяца ты права. Фёдор Степанович с этим согласился, но…
Да говори же уже! Я скрипнула зубами, но сдержалась.
— Оказывается, Павел покупал оборудование для Светописи не сразу, а в рассрочку. У поставщиков. Часть долга он успел выплатить, а часть — нет. И когда… — Дядя запнулся. — …когда его не стало, остаток так и не был закрыт. Если бы поставщики предъявили его сразу, можно было бы гасить постепенно из доходов «Светописи». Паша так и делал — ежемесячно. А как преставился, выплаты прекратились.
— И почему поставщики не предъявили?
— Шубин скупил все векселя сразу же после смерти Паши. — Дядя рванул ворот рубашки.
— Сразу? — машинально переспросила я.
— Почти сразу, — подтвердил дядя.
— И большой долг?
— Почти тысяча двести.
— Разве Шубин не обязан был уведомить?
— Не обязан. Должник должен знать сам. Тот, кому должны, может сразу стребовать всю сумму, как срок подойдёт.
Я потёрла висок.
Тысяча двести. У меня семьсот пятьдесят… уже не полных.
— И когда срок оплаты? — спросила я, не узнавая свой собственный голос.
— До мая. Но, Катя, семьсот пятьдесят у тебя есть, а ещё четыреста пятьдесят не собрать за такой срок. — Дядя помолчал и осторожно продолжил: — Фёдор Степанович предложил выход.
— Замуж? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык.
— Нет, Катя, этого он не требует. — Дядя поморщился, видимо разговоры о том, что сироту-племянницу пытались продать купцу, пугали его больше слова «долг». — Он оценил всю «Светопись» со всем оборудованием в девятьсот, ибо оборудование пользованное. Но сказал, что готов принять всё имущество «Светописи» и списать тысячу двести, если ты откажешься от трёх месяцев аренды по договору. Если же будешь упорствовать, то, как срок подойдёт, нужно будет заплатить всю сумму полностью. — Последнюю фразу дядя произнёс с трагическим видом, достойным театральной сцены.
Тысяча двести. Семьсот — это доход дядиной семьи за год. Четыреста пятьдесят — прибыль «Светописи» примерно за полгода. До Пасхи около двух месяцев, чуть больше. Шубин всё рассчитал. Со всеми реальными цифрами с лёгкой руки тётушки он наверняка знаком. Понимает, что за два месяца мне такую сумму не собрать.
— И обвинить его в том, что он специально выжидал, невозможно? — Я хваталась за соломинку. — Пусть не юридически, а чисто по-человечески. Как общественность, то есть общество, воспримет купца, который обирает сироту?