Сажусь на край кровати, опускаю голову и на секунду позволяю себе просто выдохнуть, чтобы не закричать от досады. Потом снова поднимаю взгляд, обвожу глазами комнату, будто она может дать мне подсказку, и вдруг в голове щёлкает мысль, простая и в то же время такая очевидная, что даже стыдно, что не подумала раньше.
Может, деньги вовсе и не здесь?
Что интересно делала сама Катрин на скотном дворе? Ну уж точно не гусей со свиньями кормить ходила.
Я очнулась посередине скотного двора — значит, сама хозяйка этого тела могла, например, откуда‑то упасть. С крыши высокого сарая. Запрятала там денежки и, не удержавшись, свалилась.
Ну а чем не идея? Может, она сначала ценные монетки в комнате прятала, а потом узнала, что муженёк их как бы ненароком ищет каждый раз, когда её нет поблизости. Вот и понесла перепрятывать непосильным трудом нажитые денежки в такое место, где он и искать не станет. Эту версию стоит проверить немедленно!
Спускаюсь вниз, выхожу через заднюю дверь, и сразу меня накрывает совсем другой мир — мир запахов, звуков и движения. Скотный двор живёт своей жизнью, будто ему нет никакого дела до наших бед. Свиньи хрюкают, толкаются у корыта, отбрасывают друг друга, чтобы занять место поближе к еде, и их влажные пятачки блестят на солнце.
Гуси вытягивают шеи, шипят, делают резкие выпады в сторону всего, что движется, и кажется, что они готовы объявить войну любому, кто посмеет нарушить их гусиный порядок.
Куры бегают туда‑сюда, поднимают пыль, клюют что‑то невидимое, а козы смотрят на меня с таким спокойным любопытством, будто знают все мои секреты и просто ждут, когда я сама всё расскажу.
И тут я замечаю барана — крупного, с тяжёлыми изогнутыми рогами, который смотрит на меня не мигая, будто оценивает, насколько я подходящая цель для демонстрации своей силы. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и я понимаю, что сейчас он решит, что я вторглась на его территорию, и пойдёт в атаку.
Сердце подпрыгивает, выполняя в груди двойное сальто, я делаю инстинктивный шаг назад, но баран не собирается давать мне время на раздумья. Он трясёт головой, будто разгоняет кровь, и устремляется вперёд.
— Твою баранью мать! Я из тебя шашлык сделаю! — грожусь я, показывая ему кулак, но кажется он мои угрозы на рогах вертел.
Я едва успеваю увернуться — проскальзываю в сторону, чувствуя, как воздух рядом со мной дрожит от его рывка, а земля под ногами вздрагивает от тяжёлых копыт.
В панике вбегаю в здание сеновала — дверь хлопает за моей спиной, отрезая меня от двора, и на мгновение становится тише, только слышно, как где‑то наверху шуршат мыши и тихо сыплется пыль. Пахнет сухим сеном, пылью и чем‑то травяным, горьковатым, будто лето здесь законсервировали в каждом стебельке.
Поднимаюсь по деревянной лестнице, ступени которой скрипят под каждым шагом, и каждый скрип отзывается где‑то внутри, напоминая, что я здесь чужая, что это место не создано для спасения, но сейчас мне нужно именно спасение — спасение от барана и от безденежья.
Наверху сено лежит рыхлыми, неровными пластами, будто кто‑то уже рылся здесь, но бросил на полпути. Я начинаю разгребать сено, погружая руки в сухую, колючую массу, чувствуя, как травинки цепляются за кожу, как пыль оседает на лице, лезет в нос, заставляет чихать.