Двигаюсь вперёд, метр за метром, надеясь на чудо, и с каждой минутой надежда тает, а досада растёт. Уже чертыхаюсь с досады, шепчу ругательства, которые не стала бы произносить при муже, и тут пальцы натыкаются на что‑то твёрдое, угловатое, явно не похожее на сено.
Сердце замирает, а потом начинает колотиться так, что кажется, его слышно даже на скотном дворе.
Тяну находку из сена, стряхиваю травинки, и передо мной оказывается небольшая шкатулка — деревянная, с потускневшей резьбой и медными уголками, которые когда‑то, наверное, блестели.
Руки дрожат, когда я открываю крышку, и в следующую секунду хочется смеяться и плакать одновременно. Внутри лежат монеты — серебряные и золотые, уложенные аккуратными стопками, будто Катрин хотела не просто спрятать их, а сохранить для чего‑то важного.
— Е-е-е-есть!
Наконец-то я счастлива. Есть деньги на ремонт разваленного поместья, на новые окна, на нормальную мебель, на всё то, что превратит эту развалюху в дом, где можно жить, а не просто выживать.
Я сжимаю шкатулку в руках, чувствую её вес и понимаю, что впервые за долгое время у меня есть не просто план, а реальные средства для его осуществления.
И пусть впереди ещё много работы, пусть муж будет ворчать, а дом — сопротивляться каждому гвоздю, сейчас у меня есть то, с чего можно начать.
6
— Госпожа Катрин, как вы оцениваете этот цвет для гостиной? — мужчина в огромном парике, который сидит так, будто его приклеили к голове, протягивает мне небольшой образец ткани — плотный бархат глубокого сине‑фиолетового оттенка, почти чернильного, с лёгким переливом, когда на него падает свет.
— Положительно, — напускаю на себя важный вид и даже пытаюсь представить себе этот цвет на стенах, будто он уже там: как холодный сумрак ложится на лепнину, подчёркивает резные рамы, делает комнату похожей на уютную пещеру, где хочется сидеть с чашкой горячего чая и не замечать, как за окнами бушует ветер.
В голове тут же мелькает картина, как будут здесь смотреться тяжёлые портьеры в тон, кресла с обивкой чуть светлее, чтобы не было слишком мрачно, и пара ярких подушек, которые разбавят строгость.
— Да, этот оттенок будет смотреться благородно.
— Учитываю, — выдаёт господин Френнинг и, послюнявив карандаш — от этого простого, почти комичного жеста у меня внутри все сжимается от едва удерживаемого смеха. Но я благородно молчу, чтобы не обидеть специалиста, — делает у себя какие‑то пометки в потрёпанном блокноте, страницы которого уже потемнели от времени и прикосновений. Буквы у него выходят витиеватые, будто каждая — это отдельный маленький шедевр, и я невольно задумываюсь, сколько домов он так оформил, сколько раз вот так старательно записывал чьи‑то мечты.
— Давайте перейдём в столовую, — киваю я, стараясь говорить уверенно, будто точно знаю, чего хочу, хотя на самом деле просто чувствую, что стоять на одном месте нельзя: если я остановлюсь, то начну замечать, как скрипит половица под ногой, как из щели в стене тянет сыростью, как сам воздух здесь будто тяжелее, чем в других местах.