Он подцепляет спагетти, накручивает их, не глядя, и отправляет в рот, будто этим простым, привычным движением хочет вернуть себе ощущение нормальной жизни, которой у нас уже давно нет.
— Ясненько… Денег нет, но мы будем держаться, — выдаю сквозь стиснутые зубы, чтобы голос не дрогнул и не выдал, как сильно меня трясёт от бессилия. Принимаюсь ковыряться в своей тарелке, делая вид, что просто выбираю самый удачный виток пасты, а не пытаюсь отсрочить момент, когда придётся снова думать, как нам выживать.
Марта варит неплохие спагетти — это правда: тесто плотное, упругое, соус хоть и кисловат, но с пряными травами, которые она добавляет щедрой рукой. Однако аппетита совсем нет.
Нужно искать деньги и начинать как‑то преобразовывать это место в приличный вид, иначе я скоро начну выть на луну через проём в стене, и тогда даже муж поймёт, что дело совсем плохо.
— Я пойду, приятного аппетита, — говорю ровно, поднимаюсь из‑за стола и выхожу из полуразваленной столовой, оставляя там своего муженька‑недотёпу, который потихоньку кормит свою любимую сутулую собаку, сидящую под столом.
Псина смотрит на него преданно, будто каждое крошево — это величайший дар, а муж делает это украдкой, будто боится, что кто‑то его осудит.
Видно, настоящая госпожа Катрин такую кормёжку домашнего питомца запрещала. У неё в доме всё было по правилам, по расписанию, по этикету, а теперь тут царит эта неловкая, стыдливая свобода, когда можно делать то, что хочется, но всё равно чувствуешь себя виноватым.
Поднимаюсь на второй этаж, молясь всем местным божествам, чтобы лестница подо мной не провалилась, иначе на одного обитателя в обмотках тут станет больше. Ступени скрипят и прогибаются под каждым шагом, перила шатаются, будто вот‑вот решат сбежать от этой развалины самостоятельно.
Я цепляюсь за них, чувствуя, что дерево под пальцами шероховатое, местами облупившееся, с занозами, которые так и норовят впиться в кожу.
Каждый шаг — это маленькая победа над домом, который явно не хочет, чтобы в нём жили. Но я добираюсь до отведённой мне комнаты благополучно, плюхаюсь на постель и тут же вздыхаю, потому что даже матрас встречает меня облачком пыли, которое медленно оседает в косых лучах света.
Нужно найти деньги. Они точно должны быть в этой комнате. Наверняка Катрин их куда‑то припрятала. Своё сокровище, блин.
Я оглядываюсь, будто монеты могут сами выскочить из щели в полу и позвенеть, привлекая внимание. Но тишина, только где‑то в углу шуршит мышь, напоминая, что я тут не одна. Начинаю методично обыскивать комнату. Выдвигаю ящики, переворачиваю шкатулки, трясу подушки, заглядываю под кровать, шарю по полкам.
Пух и перья летят во все стороны, кружатся в воздухе, оседают на волосах, на одежде, на полу, превращая комнату в поле битвы с невидимым врагом.
Но ничего похожего на деньги нет и в помине. Ни мешочка, ни свёртка, ни даже одинокой монеты, забытой в складке ткани.
Проклятье! Да за что мне это?! Хочется рвать и метать, но, кажется, уже нечего: я и так разнесла практически всю комнату, и теперь она выглядит так, будто по ней пронёсся ураган, а я — единственная, кто выжил после него.